Солнце в зените

5.

      Поцелуй выходит смазанным. В самый последний момент Сяо Чжань отворачивается, и Ибо проходится губами по его щеке — она мягкая, нежная, совсем без грима. Ибо задерживает губы на коже всего на секунду, в ушах полный вакуум и в то же время неистово шумно бьется сердце.              В тиши слышно, как они оба дышат, — Ибо, правда, немного поспешно, словно только-только закончил пробежку, отчего легкие стискивает спазмами. От нехватки кислорода у него кружится голова, хотя мелькает мысль, что не это истинная причина. Настоящая причина имеет временами цепкий и игривый взгляд, совершенно невинное выражение лица. И носит имя Сяо Чжань.              Ибо мягко улыбается, протягивает руку, чтобы разгладить морщинку на чужом лбу, но не успевает — Сяо Чжань делает шаг назад, закусывает губу, и Ибо невольно цепляется за это действие взглядом.              Губы у Сяо Чжаня немного розовые, потрескавшиеся от ветра, с маленькими ранками от укусов. Ибо знает, как быстро они становятся алыми, почти червонными, от поспешных и сладких поцелуев, и внизу живота стягивается в плотный узел нарастающее возбуждение.              Нужно успокоиться.              — Бо-ди, — тихо и на выдохе произносит Сяо Чжань. Ибо не слышит в его голосе ни возмущения, ни недовольства — Чжань-гэ смотрит на него ясным взглядом, касаясь места поцелуя пальцами. — Что ты делаешь?              Если честно, Ибо и сам не знает — просто захотелось. До того, как их начнут готовить к съемкам еще около получаса, и в гримерке никого, кроме них. Ван Ибо видит в этом знак, и сдержаться так трудно, ведь без грима и лишней косметики Сяо Чжань прекрасен как рассвет. У Ибо болит сердце от него такого, немного трясутся руки и сбивается дыхание. Но разве можно не смотреть, разве можно не хотеть хотя бы прикоснуться к нему?              Но, кажется, сам Сяо Чжань считает иначе.              Ибо обходит его со стороны, преграждая путь — с него станется сбежать, он всегда так делает, и каждый раз от этого у Ибо что-то внутри дрожит и сжимается, оседая во рту кислым привкусом разочарования.              — Говорю Чжань-гэ доброе утро, — Ибо пожимает плечами, словно ничего не случилось. — Разве не видно?              Сяо Чжань расплывается в мягкой и понимающей улыбке, на дне его глаз Ибо отчетливо видно что-то темное, чарующее и, несомненно, игривое. Сяо Чжань перекатывается с пятки на носок и обратно, опускает глаза вниз, и от этого вроде бы невинно-смущенного жеста у Ибо дурное предчувствие.              Конечно же, ничего такого и не происходит — Сяо Чжань просто протягивает руку, цепляя тонкими пальцами край его толстовки, а потом и вовсе притягивает к себе ближе. У Ван Ибо немного дрожат колени, снова сбивается дыхание, когда он чувствует чужие губы у себя на щеке.              Это опасная, совершенно опасная игра. Времени в обрез, в любую секунду их уединение может нарушить стафф или же другие актеры, и им бы прекратить — хотя что, собственно, прекращать-то? — но что Сяо Чжань, что сам Ван Ибо не двигаются с места.              Он закрывает глаза, дышит носом, чуть поддавшись вперед. От Сяо Чжаня приятно пахнет морем, теплым ветром и почему-то апельсинами. Сладко, немного кисловато, но так солнечно, что на миг Ибо оказывается на берегу моря, где стопы его утопают в песке, ветер теребит рубашку не по размеру, и слышно, как ласковые волны ведут разговоры — шумят, разбиваясь о скалы.              Ибо чувствует себя спокойно. Он расплывается в улыбке — она совсем не похожа на улыбку Сяо Чжаня, робкая, теплая, невыносимо нежная. Немного даже мечтательная. Картины-грезы перед его глазами расплываются, дрожа, когда лица Ибо вдруг касаются чужие пальцы — Сяо Чжань ведет ими с особой осторожностью, словно бы боится.              — Чжань-гэ, — Ибо перехватывает его руку и открывает глаза, снова оказываясь в душной общей гримерке. В темных глазах сейчас Ибо видит собственное отражение, в тусклом свете оно кажется ему далеким, как звезды на небе, к которым то и дело хочется прикоснуться.              И правда: глаза Чжань-гэ похожи на эти самые звезды, рассыпанные бриллиантами на бархатном полотне ночи; Ван Ибо всегда тянуло к ним, и он не хочет отказывать себе в удовольствии снова потрогать заветную мечту.              — Чжань-гэ, — вновь повторяет он, — доброе утро.              А потом снова касается в робком поцелуе чужой щеки. Мгновение — и Ибо отстраняется, отходит в сторону, и как раз вовремя — в дверях появляется первая помощница их гримера.              

4.

             — Нет, Бо-ди, — говорит Сяо Чжань, и в голосе его слышна сталь. — Я не буду этого делать.              Ибо приподнимает брови, тихо смеется, но продолжает стоять на своем. Сяо Чжань хмурится, отпивает из стакана холодный чай — зеленый, с травами и лимоном, Ибо запомнил, — и качает головой.              — Нет, — повторяет снова и снова, теребя в руках трубочку. — Ни за что.              Ибо его ответы кажутся смешными, а аргументы не слишком значимыми. Нет, разве можно посчитать ответ «не хочу» или же «потому что» за нормальные и по-настоящему весомые? Они же не в детском саду, хотя менеджер порой говорит ему, что они оба — и Сяо Чжань, и Ван Ибо, — ведут себя, как сущие дети.              Ван Ибо все устраивает.              — Сяо-лаоши, — говорит он, тихо посмеиваясь, — боится сесть на велосипед?              Сяо Чжань с минуту смотрит на него, прищурившись, а потом бросается в него трубочкой. Ибо смеется, уворачивается, плечи его содрогаются от смеха настолько сильно, что он сам чуть было не падает со стула. Ему приходится наклониться чуть в бок, и трубочка летит мимо.              Чистое ребячество.              — Сяо-лаоши ведет себя неприлично!              — Потому что один маленький диди, — Сяо Чжань пихает его ногой, и Ибо начинает смеяться пуще прежнего, хотя кажется, что сильнее уже некуда, — издевается!              Находящийся рядом стафф предпочитает делать вид, что ничего не происходит. Они каждый раз стараются быть максимально равнодушными к тому, как ведущие актеры занимаются ерундой и дурачатся в перерывах между съемками сцен. Хотя Ибо уверен, что помимо основной камеры, снимающей их в эти самые моменты для промоушена, есть еще куча других, пытающихся поймать самый «смачный» эпизод.              И пусть он привык к подобному и никогда не имел ничего против, но сейчас ему хочется сохранить эти моменты для себя. Отобрать у персонала камеры и уничтожить записи, чтобы никто не увидел, как солнечно и открыто улыбается Сяо Чжань, обсуждая что-то с Ибо. Как он, Сяо Чжань, красив под палящими лучами летнего солнца, как знойный ветер теребит волосы его парика, а он то и дело поправляет их.              Таких вот моментов, крошечных, совсем незначительных, но безумно красивых и очаровательных, очень и очень много. Если бы Ибо вел подсчет, то сбился бы где-то еще в первую неделю съемок — Сяо Чжань, сам того не ведая, в то время творил с сердцем Ибо что-то удивительно прекрасное и мучительное, заставляя все время смотреть на себя.              Впрочем, со временем это нисколько не меняется.              Каждый раз, когда взгляд его касается тонкого стана, облаченного в темное ханьфу, или же до его слуха доносится усталый голос, немного резкий и тихий, но по-прежнему мелодичный, Ибо чудится, будто бы он падает в бездну. Он смотрит и смотрит, подходит ближе, что-то говорит, иногда смеется, а иногда — вот как сейчас — и вовсе дразнится, пытаясь вывести Сяо Чжаня на честность. Нужно это лишь для того, чтобы отогнать от себя дикие, совершенно безумные мысли о том, что все это никакая не игрушка, а правда, самая что ни на есть настоящая. Взгляды, прикосновения, жаркий шепот в ночной тиши, когда вокруг ни души, поцелуи украдкой на съемочной площадке и откровенные за дверями гостиничного номера, — вот все это реальность, ведь, в противном случае, у Ибо остановится сердце, застыв в дикой агонии боли, и сам он, ничего не понимающий, что со всем этим делать, может растаять, как сахар в воде.              Ибо хочется верить, что не он один чувствует. Что не у него единственного перехватывает дыхание от чужой красоты, словно неземной, от грудного смеха, переливчатого голоса и теплого взгляда темных глаз. Что все ночи, проведенные вместе в номере, принадлежащем кому-то из них, значат куда больше, чем просто мимолетное влечение. И, конечно уж, сердце его желает знать, что бьется в унисон с другим не по чистому стечению обстоятельств, а из-за настоящей взаимности.              Когда Ибо думает об этом, внутри растекается раскаленной лавой удовлетворение. Оно ощущается каждой клеточкой его тела, щекочет немного, словно пуская внутри него маленькие вспышки-искры статического электричества, и когда Сяо Чжань в очередной раз ведется на провокации, то импульсы этого чувства пронзают Ван Ибо насквозь.              Он не собирается отказываться от подобного.              — Ну так что? — снова канючит Ибо, и ехидная ухмылка появляется у него на лице. — Сяо Чжань-гэ поедет кататься со мной на велосипедах?              Ибо ждет ответа в этот раз долго. И не из-за того, что Сяо Чжань пытается его игнорировать, а из-за того, что над их головами внезапно гремит гром. Поднимается сильный ветер, искусственные волосы лезут в рот и глаза, отчего Сяо Чжань кашляет и щурится, пытаясь убрать их с лица. И как только у него получается, первые капли летнего дождя обрушиваются на них неукротимым потоком.              — Лао Ван, — Сяо Чжань хватает его за руку, и они бегут в направлении укрытия. — Давай быстрее!              А Ибо внезапно осознает, что не хочет спешить.              «Ну его, — думает он, останавливаясь почти у самых дверей. — Ну его».              Это словно спасение. Ибо любит дождь, ему нравится слушать, как он стучит по крыше, будто бы отбивая одному ему известный ритм, больше похожий на некий шифр. Когда такое происходит, Ибо представляет, что кто-то с его помощью переговаривается: раз — и одно слово звучит по округе, а когда капли слишком частые, почти сплошняком, то это целая история.              Конечно, это звучит немного романтично и наивно, но когда его волновало чужое мнение?              Сейчас он подставляет лицо дождю, закрывает глаза и наслаждается приятной прохладой. В сознании мелькает мысль, что таким образом можно принести проблемы гримерам, но Ибо быстро отбрасывает ее в сторону — где-то сквозь тихий шум дождя доносится едва уловимый шорох. Ибо открывает глаза, облизывает губы, чувствуя немного сладкий вкус дождевых капель.              Сладко.              — Лао Сяо, — Ибо смотрит подошедшему Сяо Чжаню в глаза и снова, в который раз, видит в их глубине далекие звезды. Они прекрасны, совершенно очаровательны в своей болезненной красоте, и Ибо опять испытывает острую необходимость коснуться их.              — Лао Ван.              У Сяо Чжаня дрожит голос. Ибо хмурится — Сяо Чжань слишком чувствителен к холоду, мерзнет только так, даже стараться особо не нужно. То же самое касается и жары — чего стоит вентилятор у него в руках. Который, к слову, тот все еще держит в руке.              Забавно.              — Лао Сяо такой ребенок, — наверное, это должна быть шутка, смешная и немного провокационная, но Сяо Чжань реагирует как-то странно, и Ибо больше не хочет дразнить его. — Лао Сяо замерзнет и заболеет, если будет стоять тут.              — Разве Лао Ван не согреет меня?              Дождь холодный, совершенно не похож на летний, но щеки Ибо предательски горят, а ему самому вдруг становится жарко. Невыносимо жарко внутри, нестерпимо просто. Он делает шаг вперед, хватает Сяо Чжаня за руку, а потом молча, не говоря ни слова, направляется ко входу в здание. На самом пороге останавливается, загородив собой дверной проем.              — Ибо?              Сяо Чжань получает в ответ короткий поцелуй в губы, а потом скорее чувствует, чем слышит, тихий смешок. Ибо прижимается к его губам своими, мокрыми и холодными, поцелуй длится короткую вечность, за которую сердце Сяо Чжаня застывает в горле, а потом, когда Ибо делает шаг назад, словно ничего не случилось, то вновь запускается.              Дождь не кончается до самого утра.                     

3.

      

      С утра Сяо Чжань еще хуже, чем сам Ибо. Мало кто знает, но он заводит себе несколько будильников, которые все равно не слышит — Ибо просыпается от них быстрее, чем сам Сяо Чжань, выключает один за другим, больше не в силах уснуть.              Но Ибо не жалуется.              Ему нравится смотреть на спящего Сяо Чжаня, слушать его ровное дыхание; нравится наблюдать. Он лежит совсем рядом, только руку протяни, теплый-теплый, словно печка. Ибо тянется к нему всем телом, обнимает руками и ногами, перебирая спутанные пряди волос пальцами — они тоже теплые, мягкие-мягкие, от них пахнет шампунем Ибо, и от этого запаха в груди так сладко и нежно, что Ибо забывает как дышать. Он закрывает глаза и прислушивается.              Тишина гостиничного номера убаюкивает. Рассвет занимается на горизонте, и первые лучи солнца, игривого и озорного, проникают в комнату робкими шагами: вот они касаются ковра на полу, нагревая, а вот они уже перемещаются к стулу, стоящему возле шкафа, и тот отбрасывает причудливую тень. Она похожа на какую-то кляксу, чем на что-то конкретное — расползается и расползается с каждой минутой все больше, охватывая пространство. Но она совсем не страшная, тень эта, скорее смешная, и Ибо невольно улыбается, замечая ее краем глаза.              Или же улыбка не сходит с его губ из-за того, что Чжань-гэ во сне смешно хмурится, издает едва уловимый звук, похожий то ли на стон, тихий-тихий, то ли на короткий мявк?              Как у кошки.              У Ибо щемит в груди от подобного звука, он вдыхает полной грудью, ведет ладонями по чужой спине и дышит. Дышит сладким запахом, похожим на конфеты, апельсиновые такие, как яркое солнце. Дышит и никак не может надышаться, зарываясь носом в темные волосы. От этого становится так спокойно, тихо и непередаваемо прекрасно, что он не замечает, как проваливается в легкую дрему, а та уже переносит Ибо в очередной раз в дивное место.              Море в этот раз неспокойно. Бушует и гневается, бьется волнами о скалы и смывает песок; Ибо стоит на берегу, холодная вода касается стоп, и по телу бегут маленькие мурашки. Горизонт окрашивается темными росчерками нарастающей бури — жирные, особо крупные мазки вырисовывают очертания туч, серых, грузных. Ветер теплый, но тоже неспокойный, доносит шепот-шелест деревьев позади, будто бы недовольных происходящим. Солнце в зените, но лучи его не греют, а лишь касаются слегка, и это поистине завораживающая картина.              Ибо делает шаг вперед, раскидывая руки в стороны, и капли воды попадают ему на лицо, одежду, и где-то над головой слышны первые раскаты грома. Небо располосовано ослепительными вспышками молний, они будто копья неведомого оружия пронзают сизые облака насквозь; начинается дождь.              Он поднимает голову вверх, подставляя лицо частичкам влаги. Открывает рот и глотает капли, облизывая губы машинально. Глаза его закрыты, Ибо не видит, что происходит с морем, как оно беснуется и рвутся ввысь его дивные волны; Ван Ибо слушает.              Где-то позади него тихо-тихо кто-то поет. Песня звучит с каждой секундой все четче, громче, что можно разобрать слова. Ибо знает их, подпевает тут же, машинально, потому что удержаться невозможно — слова рвутся наружу, щекочут горло, и в груди болит с каждым новым вдохом. Сердце пропускает удар, а Ибо сбивается, когда его обнимают со спины, касаются с осторожностью. У него мурашки от чужого дыхания в шею, ком в горле от нежного прикосновения губ к щеке, и дрожат колени, когда знакомый голос тихо шепчет на ухо:              — Доброе утро.              Ван Ибо открывает глаза, моргает и расплывается в ленивой улыбке — лицо Сяо Чжаня напротив счастливое, довольное и такое красивое, что Ибо, не удержавшись, тянет к нему руку и касается щеки.              Говорить не хочется. Сяо Чжань смотрит на него, и во взгляде его Ибо видит мягкость и нежность, что расплывается в груди огромным морем; блеск звездного неба, почти угасшего на восходе, и море, то самое далекое из полудремы, наконец успокаивается, лаская песок пенными волнами.              — Который час? — хрипло спрашивает Сяо Чжань, а Ибо только пожимает плечами. Он ведет пальцами по скуле, чуть ниже, к подбородку, ощущая кончиками тепло и нежность. Потом касается припухших губ, обводит их и тянется уже сам, не в силах удержаться — губы у Сяо Чжаня после сна сухие, податливые, самые-самые. Они целуются медленно, почти лениво, Ибо ведет руками по чужим плечам, сминая футболку, лезет под нее, поглаживая поясницу, а потом и вовсе смелеет, опуская ладони ниже, к ягодицам.              — Диди, — ворчит Сяо Чжань, но в его голосе нет возмущения — лишь ленивое притворство и чувственность. — Перестань.              Ибо щурится, расплывается в лукавой и немного игривой улыбке, тянется поцеловать снова, но Сяо Чжань оказывается проворнее: увернувшись, он, тихо посмеиваясь, тянется сам, но вместо того, чтобы коснуться губ Ибо, целует того выше, в кончик носа. И пока Ибо пытается осознать происходящее, быстро кусает, тут же отстраняясь.              Ибо давится воздухом, возмущение клокочет внутри вспорхнувшей птицей, а Сяо Чжань, видя его выражение лица, только смеется громче и сильнее.              — Гэ, — тянет обиженно Ибо, хватаясь за край подушки, — мне не понравилось!                     

2.

             Ван Ибо рассыпается на атомы. Под ладонями чужая кожа похожа на бархат, он ведет по ней робко и несмело, вверх по бедрам, поглаживая подушечками больших пальцев. Сяо Чжань под ним тихо стонет, выгибается и цепляется дрожащими руками за смятые простыни. Взгляд его мутный, совершенно осоловелый, он часто дышит, хватая ртом воздух, и от всей этой картины у Ибо сильнее кружится голова.              Кажется, все вокруг кружится, быстро-быстро так, не останавливаясь, когда Ибо припадает губами к крохотной родинке-точке на внутренней стороне бедра. Из всех родинок это его самая любимая, Ибо безумно нравится касаться, целовать ее и пробовать на вкус. Сяо Чжаню тоже нравится — он тихо стонет, дрожит всем телом и лишь сильнее разводит ноги в стороны, давая максимальный доступ.              Ван Ибо никогда не отказывается.              У Сяо Чжаня красивое тело. Ибо целовал бы его, целовал и целовал — сил никаких нет не смотреть, не чувствовать, не желать, не целовать; возбуждение скручивается тугим жгутом внизу живота, тянет немного, и Ибо немного отстраняется, переводя дыхание.              Сяо Чжань прекрасен. Расхристанный, отдавшийся желанию, совершенно бесстыдный. Он облизывается, выгибается дугой и тянет к Ибо руку, явно желая продолжить прерванное занятие.              Ван Ибо чувствует слишком много к нему: это и похоть, чистая, неприкрытая, какая-то абсолютно неконтролируемая; нежность, сметающая будто бы цунами, и от того, как она разливается у него в груди, у Ибо слабеют колени. Чувств так много, так невыносимо много, что в груди разрывается снаряд, когда Сяо Чжань смотрит так — голодно, жадно, влекуще. А потом и вовсе шепчет, и слова тяжелым грузом возбуждения оседают внутри.              Ибо проводит по взмокшим волосам рукой, втягивает носом воздух, когда ладонь Сяо Чжаня касается его лица. Аромат цитруса будоражит кровь, гонит по телу ее с удвоенной силой, и Ибо склоняется над Сяо Чжанем снова.              Реальность вспыхивает яркими красками.              Жарко. Внутри все горит и плавится, разрушается, а потом вновь собирается: Сяо Чжань тихо всхлипывает, когда Ибо проводит по родинке языком. Лижет, тут же целуя, прикусывает слегка, удерживая руками чужие бедра. Он дрожит всем телом, когда Ибо ведет языком выше, повторяя тот же путь потом и губами — мучительно медленно, дразняще, отчего Сяо Чжань то и дело с шумом втягивает носом воздух и сдерживает стоны, кусая губы.              Ибо оставляет на нем следы. Поцелуи-укусы, синяки от пальцев, потому что сжал слишком сильно, не удержав в себе дикий и неконтролируемый порыв оставить метку. Будто заклеймить, показать всем, кому в действительности принадлежит это тело и кто вправе целовать эти сладко-алые губы.              Где-то на фоне бубнит телевизор — они смотрят какую-то дораму, когда Сяо Чжань слишком уж провокационно прогибается в спине, потягиваясь по-кошачьи, а потом и вовсе бросает на Ибо кокетливо-игривый взгляд.              Вот она, точка невозврата; край истины, и располагающаяся у его границ бездна распахивает для Ибо свои объятья. Она шепчет ему «иди сюда», «будь ближе», и Ибо повинуется — отрывается от своего занятия, ложится сверху, прижимаясь настолько близко, насколько возможно, обхватывая чужое лицо ладонями.              У Сяо Чжаня в глазах та сама Бездна. Она дивно-манящая, жгучая, обдает Ибо пламенем страсти, жадная до такой степени, что не оставляет выбора — Ибо тянется к влажным губам, проводит по ним языком, а потом проникает внутрь рта, делая поцелуй более смелым.              Перед глазами у него самого вспышки, яркие и разноцветные, как фейерверки. Ибо чудится, что он посреди бескрайнего неба, сейчас ночь, и на темном бархатном полотне то и дело взрываются звезды. Холодные, безликие, они в один миг обретают тепло, возгораясь от прикосновения, и лик их в отражающемся неукротимом пламени прекрасен и невозможен.              У Ван Ибо не хватает воздуха, он прерывает поцелуй, отрываясь от Сяо Чжаня лишь на короткое мгновение. Но этого достаточно: внутри что-то обрывается, когда он смотрит на него. Звезды горят ярко в глазах Сяо Чжаня, вспыхивают и рождаются новые миры-вселенные, и Ибо думает, что это несказанная удача — Сяо Чжань полностью принадлежит ему.              Они переворачиваются на постели. Простыни под ними сбиваются, неприятно немного, потому что они тут же липнут к взмокшей спине. Ибо невольно морщится, переводит дыхание и пытается лечь поудобнее. Выходит не сразу.              — Я люблю тебя.              Ибо говорит это внезапно, сам не осознавая. Слова просто находят выход, звучат в образовавшейся тишине слишком громко, но из-за сильно бухающего сердца Ибо едва слышит их.              Сяо Чжань кусает губы. Он не смущен, не удивлен — в его глазах лишь ясная и пленительная тьма, от которой у Ибо приятно сводит в животе. Сладко и томно, по всему телу приятная дрожь и тепло, отчего поджимаются пальцы на ногах, а самому Ибо хочется обнять Сяо Чжаня и целовать, целовать, пока в легких не закончится воздух.              Это даже не желание. Потребность, которую Ибо и удовлетворяет — целует, у самых губ ловя едва слышный стон, целует и целует до тех самых пор, пока Сяо Чжань не скажет ему ответ.              

1.

             Лето заканчивается слишком быстро. Будто бы кто-то щелкнул пальцами или перелистнул страницу в книге — Ибо успевает только моргнуть, а уже на подходе осень.              На самом деле, это даже забавно. Съемки вышли объемными, они проделали огромную работу, прожили множество прекрасных и замечательных моментов, но все, что Ибо с них помнит, — Сяо Чжань.              Есть еще, конечно же, отрывки каких-то воспоминаний, но они слишком блеклые и неяркие, совершенно бессмысленные, на взгляд Ибо. Он пытается выделить значимое, роется в памяти, но та услужливо подкидывает только одни и те же картины: Сяо Чжань смеется, Сяо Чжань ест в гримерке или же на съемочной площадке, смешно надувая щеки и хмуря брови в недовольстве, он поет, совершенно путая слова, игриво цепляется к Ибо, поддаваясь на его провокации — и во всем этом столько тепла, солнечного, светлого, столько жизни, бурлящей, самой настоящей, что Ибо не жалеет ни о чем. Ибо рад помнить каждое мгновение, каждую секунду, что удалось провести рядом с Чжань-гэ, и от знания этого мир вокруг Ибо расцветает дивными бутонами крепкого и нерушимого чувства.              Наверное, кто-то посчитает его слишком впечатлительным. Менеджер говорит ему о том, что это временное, что эйфория сойдет через какое-то время, но проходит месяц, два, три, а у Ибо по-прежнему болит сердце от чужого голоса, что удается услышать в коротких голосовых, да перехватывает дыхание от фотографий, предназначенных только ему одному. Ибо тепло, а потом жарко, внутри невыносимо жарко, как в самой настоящей печке, и вокруг все сливается в один монотонный и бессмысленный гул. Ему нужно вдохнуть — он вдыхает, слыша едва уловимый аромат цитруса от собственной толстовки, и спазмы в сердце прекращаются, вмиг оказываясь сильными и прочными лианами. Они держат крепко и надежно, оплетают его всего, пуская по телу импульсы счастья.              Ван Ибо счастлив. По-настоящему счастлив. Как в детстве, когда видел улыбающуюся маму и улыбался ей в ответ. Когда вокруг еще не было камер, настойчивых фанатов, когда дурачился с ребятами из Юник и обещал себе, что все у него непременно получится.              Сейчас же счастье для него иное. Робкое и смелое одновременно, горячее, солнечное, похожее на солнце или же апельсин в руках. Оно пульсирует у него в груди, прямо под самыми ребрами, на ладонях — Ибо держит его бережно, гладит подушечками пальцев и подносит ко рту, нашептывая. И шепчет он всегда о любви.              Счастье имеет образ-картинку: море, бескрайнее и синее, волны его неспешные, игривые барашки, ласкают ступни и дарят покой, а ветер, шаловливый и ласковый, касается волос и зовет за собой, донося до слуха звонкий голос; это черный небосвод в ночи и звезды на нем — яркие, далекие-далекие, к ним тянешь руку в надежде, что они протянут ее в ответ, что они тоже, как и ты, из плоти и крови и умеют чувствовать. Ибо видит в этих звездах силуэт, тонкий и дивный, зовет его, и получает в ответ мягкий взгляд и сияющую улыбку.              Совершенно обворожительную.              — Бо-ди, — голос знакомый, Ибо всматривается получше и замечает полный внутреннего света взгляд, в глубине которого плещется и море, и сияют звезды. — О чем задумался?              И правда — задумался. Наваждение проходит, он вновь оказывается за сценой, где вовсю кипит работа. Часы на стене отсчитывают минуты до их общего выхода — пять двадцать, и Ибо думает: как символично.              — Что ты делаешь?              Сяо Чжань возмущается, когда Ибо хватает его за руку на глазах у многочисленного персонала и коллег. Совершенно не по контракту, возмутительно даже, но это уже не так важно. Вокруг них не протолкнуться, люди перемещаются с одного угла площадки на другой, кто-то вечно дергает — поправить прическу или макияж, еще какие-то мелочи, и естественно, что в стоявшей суматохе лучше отойти подальше, если хочется спокойно поговорить.              Ибо затаскивает Сяо Чжаня в какой-то полутемный проулок. Он узкий, они стоят вплотную друг к другу, настолько близко, что чувствуется чужое дыхание на щеке. У Ибо влажнеют ладони, немного сбивается с ритма сердце, он кусает нервно губы, и Сяо Чжань шикает на него.              — Ибо, — тычет он ему в бок. Ибо медленно выдыхает и никак не реагирует. — Ты испортишь свой внешний вид.              Здесь не так шумно, духота только, и они могут поговорить нормально. Сяо Чжань хмурится, поправляет манжеты, и есть в этом что-то нервное, даже неправильное. У Ибо неприятно сосет под ложечкой, тянет так мучительно, во рту кислый привкус, он облизывает губы. Апельсиновый вкус бальзама для губ перебивает горечь, Ибо выдыхает и берет Сяо Чжаня за руку.              Возможно, это неописуемая глупость. Менеджер все чаще намекает Ибо, что нужно прекратить, что подобные отношения никому не нужны и несут проблемы, и, возможно, в ее словах есть доля истины, что он порой согласно кивает. Только вот сейчас в его голове нет ни единой мысли о подобном.              Сяо Чжань смотрит на Ибо немигающим взглядом, звезды в его глазах сияют ярче софитов, и Ибо ощущает острую необходимость сказать ему об этом. А еще много, о чем, но потом, когда-нибудь потом, когда они, возможно, останутся наедине и не будут окружены камерами и лишними ушами.              — Чжань-гэ, — серьезно говорит Ибо, сжимая чужую ладонь. У Сяо Чжаня дрожат пальцы, а у него самого они и вовсе мокрые. — Привет.              Сяо Чжань выгибает бровь, тихо хмыкает, и Ибо вообще не должен был услышать, но отчего-то слышит этот короткий звук. И он кажется ему самым правильным, самым желанным звуком на всей планете.              — Серьезно, Ибо?              — В присутствии лао Сяо всегда.              — Лао Ван, — щурится Сяо Чжань, — не смешно.              — Да, — кивает Ибо, проглаживая подушечкой указательного пальца чужое запястье. — Именно.              Звезды в чужих глазах сияют ослепительными брильянтами, озаряют мрак их временного укрытия теплым светом, и под ребрами у Ибо расплескивается счастье, словно морские волны о скалы. Ибо нравится это чувство, он хочет сохранить его надолго, желательно навсегда.              Вечность, считает Ибо, делая короткий шаг вперед, самое лучшее решение.              И прежде чем Сяо Чжань успевает сказать хотя бы слово или сделать какое-нибудь движение прочь, Ибо подносит его руки к губам и целует. Взгляда от своей личной звезды он не отрывает.

0.

      Ван Ибо похож на небо. Чистое, лазурное, совершенно прекрасное небо, к которому Сяо Чжань тянет руки. Небо по-летнему теплое, дивно-прекрасное и манящее; Сяо Чжань устремляет на него взгляд, и внутри разливается патокой знакомое чувство счастья.              — Что такое? — спрашивает его менеджер. Ее глаза пристально наблюдают за Сяо Чжанем, в руках она держит папку с контрактом, который стоит подписать, и Сяо Чжаню бы взять у нее да поставить подпись, но.              Он улыбается.              Машина движется по главной улице в сторону аэропорта, Сяо Чжань выглядывает в окно, и с билбордов на него отовсюду смотрит Ван Ибо. Яркий, улыбающийся, серьезный и неимоверно красивый — такой разный, что у Сяо Чжаня замирает сердце.              — Все в порядке, — менеджер не верит ему, поджимает губы, и в ее взгляде видна настороженность, словно подопечный может выкинуть что-то эдакое — конечно же нет. Сяо Чжань снова улыбается, но в этот раз улыбка у него успокаивающая и мягкая, а голос тих. Он говорит с менеджером о новом контракте, они обсуждают перспективы и гонорар, и она, кажется, успокаивается.              Сяо Чжань на это надеется.              В самолете душно, ворот тянет, слишком сильно застёгнутый, а лицо под маской чешется неимоверно. На два ряда впереди него сидят две девушки, смотрят какое-то видео в телефоне, и когда Сяо Чжань спустя час полета направляется в туалет, то замечает знакомый силуэт в мелькнувшем кадре.              Ван Ибо действительно похож на небо, думает он, вернувшись на свое место. Менеджер лениво накручивает прядь длинных волос на палец, глаза ее скрыты за темными стеклами очков, и Сяо Чжань надеется, что маска не съехала вниз и ей не видно, как он улыбается, глядя в иллюминатор.              Небо вокруг них напоминает большое, нарисованное акриловой краской море. Расплескалось оно вокруг них огромной кляксой, разлилось в пространстве дивным светом — не собрать. Облака перистые, почти прозрачные, белые-белые, словно снег, выпавший ночью. Только снег холодный, совершенно безликий, позабывший свой настоящий цвет, а облака — нет. Это совершенно другие. Они теплые, нежные, ласковые, тоже белые, но есть в этом цвете своя необычайная красота и значение.              Облака носят имя Ван Ибо.              Сяо Чжаню подобные мысли кажутся чересчур глупыми. Потому что облака нисколько не теплые, они вообще-то холодные, если судить по температуре за бортом. Но отчего-то каждый раз, когда взгляд его касается лазоревого полотна за толстым стеклом иллюминатора, ослепительная вспышка-блик озаряет это бескрайнее море с барашками-облаками, а сам Сяо Чжань в такой момент думает: удивительно прекрасно.              Розовое солнце плещется в синих водах, не тонет совершенно, наслаждается. Лучи расходятся по поверхности, согревая, и в кристальном отражении бликов-кругов Сяо Чжань видит чужую улыбку, слыша где-то на грани сна или яви тихий шепот, жадный, настойчивый, совершенно бесстыдный.              Небо совершенно удивительное, похожее на Ван Ибо всем своим существом: яркое, ослепительное, настолько дивно-далекое, что больно в груди от осознания, что не можешь дотянуться и коснуться заветного; совершенно холодное и безликое, темное — Ибо хмурится точно так же, сводит брови на переносице и поджимает губы. Явное недовольство в его глазах.              А еще на небе звезды. Глубокой ночью звезды сияют ярко, обжигают своим холодным сиянием, Сяо Чжань смотрит на них, стоя на балконе гостиничного номера или же совместной квартиры — неважно, собственно, где, но звезды находят его всегда.              И в этом таится некое волшебство. Озорное, игривое, смелое волшебство, которое можно наблюдать и в чужом взгляде — Ибо смотрит на Сяо Чжаня, подмигивает, перекидывается с ним взглядами, и Сяо Чжань вдруг обретает невидимые крылья, взмывая ввысь одним плавным взмахом.              В небесах, полных счастья и смелого огня, он чувствует себя свободным.              — Чжань-Чжань.              Менеджер трогает его за плечо. Голос у нее тихий, прикосновения мягкие, но в то же время крепкие. Сяо Чжань промаргивается, сдерживает зевок, осознавая, что почти заснул в раздумьях. Он переводит взгляд в иллюминатор, замечая разноцветные неоновые огни и вспышки.              — Мы приземлились, — говорит менеджер, собирая сумку. Сяо Чжань кивает. — Устал?              — Нет, — он помогает ей. — Все в порядке.              По дороге из аэропорта Сяо Чжань проверяет телефон. Сообщений в ВиЧате немного — несколько входящих, и рабочий чат, в который менеджер скидывает информацию для них, имеет больше всего сообщений. Сяо Чжаня они интересуют не так сильно, как обычное смс-сообщение, мигнувшее входящим уведомлением всего минуту назад.              «Классная песня», гласит оно.              Сяо Чжань улыбается, смотрит на цифры неопределившегося контакта несколько минут, прежде чем убрать телефон в карман. Он кажется в данное мгновение неимоверно тяжелым и обжигающим, настолько горячим, что жжет руки. А еще от самого текста тяжелеет в груди и словно бы нечем дышать. Мир вокруг немного искажается, идет кляксой, Сяо Чжань вдыхает воздух, и легкие сводит слабым спазмом.              Немного.              Он уже должен был привыкнуть к подобным выходкам Ван Ибо, но каждый раз для него словно первый — неожиданно приятно.              Сяо Чжань сцепляет пальцы в замок, располагается на сидении поудобнее, и только сейчас понимает, насколько действительно устал. Так что он упускает момент, когда машина, плавно движущаяся по почти полупустым дорогам города, в какой-то момент останавливается.              В салоне почти тихо. Менеджер задумчиво читает очередной контракт, кусая губы — ей явно не нравится написанное, но она умная женщина, сможет придумать что-нибудь. Сяо Чжань осторожно касается ее плеча, и она отрывается от документов, переводя на него взгляд.              — Доброй ночи, — голос у нее хриплый, полон усталости. — Хорошо отдохни.              — Спасибо, — благодарность необязательна совсем, но Сяо Чжаню кажется это правильным. — Увидимся завтра.              Расстояние от машины до дверей черного хода здания настолько короткое, что преодолевается в несколько больших шагов. Сяо Чжань не считает их, руки у него в кармане, снова касаются телефона, осторожно поглаживая металлический корпус. Он уже не такой горячий, едва теплый, и в груди от этого не так болезненно тянет.              Сяо Чжань чувствует себя отлично.              Губы расплываются в непроизвольной улыбке, когда в лифте он машинально касается груди. Под толстовкой и футболкой не видно скрытого от любопытных глаз ободка кольца. Как и цепочки с витиеватым плетением, одновременно простым и сложным — звенья цепляются одно за другим, прочно и крепко, перекручиваясь в местах соединения восьмеркой. Каждый раз, когда Сяо Чжань смотрит на цепочку меж своих пальцев, то думает: сложно, наверное, разорвать.              Украшение блестит в искусственном свете лифта. Сяо Чжань задумчиво смотрит на него, а перед глазами мелькает знакомая улыбка, а поверх своих пальцев он чувствует чужие. Они теплые, немного дрожат, ведут ласково и с нежностью. Фантомное ощущение настолько реально, что он забывается.              — Гэ нравится? — говорит наваждение голосом Ван Ибо, мягким и плавным, немного низким. У Сяо Чжаня ком в горле, в сильных тисках сердце, почти небьющееся, а еще сильное желание поцеловать чужие губы, растянутые сейчас в дразнящей улыбке.              — Нравится, — он подходит ближе, совсем вплотную. — Очень.              И сам облизывает губы. Кольцо на пальце жжет, обхватывая плотно, и пусть оно на полразмера меньше, чем нужно, но даже так Сяо Чжаню — приятно. Его смывает неукротимая волна нежности и эйфории, кровь внутри бежит со стремительностью несущегося поезда, гонит и гонит ее по сосудам, словно сердце с ее помощью в одночасье перестанет болеть и забьется с удвоенной силой. Возможно, так и есть.              Ибо перестает улыбаться, взгляд его темнеет и наполняется пока еще слабым светом далеких звезд, и Сяо Чжань делает шаг вперед, уверенно накрывая его губы своими.              Воспоминание кончается, стоит звонкому писку разрушить образовавшуюся тишину. Циферблат показывает нужный этаж, Сяо Чжань кивает Бингвену, когда они оба выходят из лифта и останавливаются возле знакомой двери.              — Доброй ночи, — Бингвен дожидается ответного кивка, а потом уходит.              В коридоре горит свет. Сяо Чжань разувается и успевает снять с себя толстовку да пройти всего пару шагов, как под ноги бросается Орешек. Она ластится к нему всем телом, обхватывает ногу своим пушистым хвостом. На ее мордочке явно недовольное выражение, глаза пристальные и в них чудится укор. Сяо Чжань берет ее на руки, чешет по загривку, заходя в гостиную.              Мягкий свет ночника наполняет комнату полумраком. Настенные часы идут громко, шкрябают стрелками по поверхности, нарушая заветную тишину. Хотя она условная –где-то на фоне бубнит телевизор, едва слышно, и Сяо Чжань слышит его, скорее, по привычке, чем в действительности. Он ступает осторожно, бесшумно, присаживается на диван и отпускает кошку. Орешек недовольна: машет хвостом, перебирает короткими лапками и укладывается рядом со спящим на диване человеком.              Сяо Чжань улыбается.              У Ван Ибо смешное выражение лица, когда он спит. Брови сведены на переносице, губы поджаты и немного надуты щеки. Ресницы отбрасывают на них вычурные тени-кляксы, и каждый раз, когда Ибо делает глубокий вдох, он издает весьма интересный и смешной звук, чем-то напоминая Орешка.              Они даже похожи с Ибо, в который раз думает Сяо Чжань, а потом слышит:              — Опять сравниваешь?              — Нет, — поспешно шепотом отвечает Сяо Чжань, а сам нависает сверху. В тусклом свете Ибо кажется каким-то нереальным, голос у него хриплый ото сна, а сам он щурится и сдерживает зевки. Сердце у Сяо Чжаня не выдерживает и дрожит, готовое выпорхнуть вольной птицей ввысь.              Когда Ибо спит, его красоту невозможно описать словами — можно только почувствовать. Она хрупкая, необыкновенная настолько, что ком в горле мешает говорить. Хотя о ней можно столько всего сказать, пропеть в самых прекрасных песнях настолько чувственно, что мир взорвется фейерверками и заискрится от переполняющего все нутро счастья.              — Тогда что?       Вместо ответа он проводит по спутанным волосам Ибо рукой. Пряди жесткие от лака, немного колют, Сяо Чжань ведет ладонью ниже, гладит за ушами и спускается на шею. Он наклоняется ближе к чужим губам и выдыхает, когда Ибо спрашивает его во второй раз.              Правда ответом служит сладкий и медленный поцелуй.