Солнце в зените

      — Прекрати.              Он говорит тихо.              В студии, светлой, однотонной и большой, сейчас никого, кроме них, но он все равно говорит тихо. Словно боится, что услышат, начнут говорить и — святые небеса! — выложат в сеть. Сдадут их, как каких-то преступников.              Разве они преступники?              — Тебе не нравится?              У него мягкий голос. Уставший, но мягкий, и в нем слышна нежность, которую всегда только получается чувствовать — прикосновениями, действиями, какими-то еще способами, но всегда только чувствовать.              Слышать ее редкость, и этот момент, кажется, самый лучший, что случается за последние недели. Может быть, даже месяцы, в которые разлука становится просто невыносимой.              Иногда кажется, что все эти встречи — выдумка или же игра подсознания; оба выдают желаемое за действительное, поддаваясь моменту. Осознавать это больно и тяжело, чудится, что мир предает тебя. Возможно, он и предает, но на это уже, если честно, все равно.              Главное здесь и сейчас. Всегда было и будет это «здесь и сейчас», сокрытое даже от собственных менеджеров и охраны. Только для них двоих.              — Ты сбиваешь меня, — парируют в ответ. Злости по-прежнему нет, только добавляется шутливый тон, когда удается перехватить чужие руки, прижимая к стене. А следом выговорить:              — Чжань-гэ так красив, что я не могу остановиться, — и провести носом по щеке, вдыхая, просто дыша человеком рядом с собой.              — Прекрати, — вновь повторяется слово. — Прекрати, не здесь.              — Разве ты не скучал?              Резкий вдох и затем поспешный выдох скорее чувствуются, чем слышен хоть какой-то ответ. Ибо вздыхает тоже и отходит в сторону, совсем на шаг, не разжимая рук на чужих запястьях. Только ему все равно кажется, что между ними сейчас бездна; глубокая яма, и не видно дна, вообще ничего не видно, потому что сплошь и рядом кто-то постоянно есть. Кто-то слушает, наблюдает, говорит, что неправильно и недопустимо, и когда происходят подобные встречи — мимолетные, совсем короткие, будто выпрошенные у небес, — то действительно начинаешь сравнивать себя с преступниками.              Ван Ибо устал от этого.              И рядом с ними действительно никого нет.              — Ибо, — Сяо Чжань поднимает на него взгляд и чуть ведет руками. — Как думаешь, почему я здесь?              — Не знаю, — Ибо пожимает плечами, продолжая смотреть на Сяо Чжаня. — Перепутал контракты?              Сяо Чжань пихает его в бок.              — Я приехал работать, — говорит он таким тоном, что у Ибо не остается сомнений в его лжи — слишком уж много в нем неприкрытой ничем нежности, мягкости и радости. — А ты мне мешаешь.              Он улыбается. У него красивая улыбка, он сам весь красивый и совершенный, у Ибо каждый раз не находится слов, чтобы выразить свои чувства, будто бы затор какой-то внутри. Он только и может, что смотреть, жадно смотреть и запоминать: вот отросшая челка, вот очередная морщинка возле глаза, вот заусенец и маленькая ранка на ладони, а иногда бывает, что и голос севший, простуженный. И леденцы, которые Ибо носит с собой из-за собственного больного горла, так приятно делить на двоих, особенно передавать один из них в поцелуе, поспешном, сладко-мятном и таком желанном. Который, к слову, сейчас так ему необходим.              Ибо тянется к Сяо Чжаню, прикрывает глаза, поглаживая подушечками больших пальцев чужие запястья. На них знакомый до боли браслет, красный, плетеный. Но есть еще один, с крупными бусинами, застежкой, что вечно заедает, и Ибо оглаживает кончиками пальцев эти самые бусины с какой-то трепетной осторожностью, словно от его прикосновений они могут рассыпаться. Он ни за что не признается, что купил его на простой барахолке, едва увидев. Просто в голове сразу возникла мысль, и Ибо уже не смог себя остановить — в следующую встречу на руке Сяо Чжаня браслет смотрится на удивление гармонично.              Ибо вспоминает этот момент сейчас совершенно случайно. В груди разливается знакомое тепло, Ибо вдыхает снова, а потом утыкается мягкими губами Сяо Чжаню в щеку и замирает, слушая тишину.              Тишина прекрасна. Тишина — это стук его сердца, голос, глубокий и все еще нежный, сбивчивый шепот; это сам Сяо Чжань, смотрящий на него темными глазами, улыбающийся ласковой улыбкой и уверено тянущийся к губам Ибо в поцелуе.              Застывшее время похоже на сказку. О светлой любви, о счастье, робком и смелом одновременно, о чувственности, о них самих — пылких, жадных и абсолютно счастливых.              Они целуются в этот раз неспешно. Будто бы действительно застывают в этом мгновении, охваченные взаимным желанием и потребностью.              Ибо ведет по рукам Сяо Чжаня выше, касается предплечий, ощущая под пальцами выступающие вены, и от бархатистости его кожи комом в горле застревает едва слышный стон.              Сяо Чжань все равно слышит его. Чувствует. Он ласкает языком губы Ибо, проникает в глубину его рта, поцелуй становится более откровенным, жарким, восхитительным. Они растворяются в нем, пока еще могут дышать, и когда воздух заканчивается, то отстраняются друг от друга и открывают глаза.              Ибо отстраняется первым.              — Хорошо, — кивает он, отходя все дальше и разжимая объятья. — Не буду мешать.              В углу комнаты стоит кресло, Ибо направляется к нему, когда ему вслед раздается тихое «негодник».              Он улыбается.              Сяо Чжань опускает рукава толстовки, выдыхает, глубоко и размеренно — Ибо наблюдает за ним, таким родным, любимым, самым близким человеком после родителей.              Он думает о том, что ждет его чуть позже. Скорее всего, вечером. И от мысли о вкусном ужине на двоих, о смехе, что будет раздаваться в тишине его квартиры, от звуков льющейся воды в душе перед сном, о теплой в этот раз постели, об объятьях и чувственном переплетении тел, о сбитых простынях и сбитом дыхании, что всегда разделяется на двоих, — от всех этих вещей у Ибо внизу живота стягивается тугой узел предвкушения.              Сяо Чжань дурачится на камеру. Он любит делать подобные вещи — веселиться, показывать эмоции, быть живым и настоящим настолько, что от исходящей от него энергии, этого яркого света, этой непосредственности и открытости просто слепнешь. И ему хочется поклоняться. Ибо поклонялся бы, но он и так знает: Сяо Чжаню это не нужно.              Никому из них не нужно подобное, но желание порой иногда сильнее.              Сяо Чжань строит на камеру всевозможные рожицы, смеется каким-то своим мыслям и собственному отражению, и от его смеха у Ибо кружится голова.              Все вокруг вообще кружится в дивном танце, совершенно неконтролируемом и прекрасном; пестрит разноцветными вспышками, сияет ярче солнца, когда Сяо Чжань переводит на него свой взгляд, и Ибо в который раз за встречу ловит себя на мысли о том, что счастлив.              По-настоящему счастлив.              Это никто у него — у них — не отнимет. Ибо будет драться за такие короткие встречи даже с небожителями, с кем угодно — и никогда не проиграет. Недаром у него звериная хватка и упрямство.              Чтобы он да проиграл? Никогда!              Когда Ибо поднимается с кресла, устав наблюдать за тем, как Сяо Чжань в очередной раз вытягивает руку, чтобы сделать сэлфи, то не выдерживает и достает собственный телефон.              — Чжань-гэ, — просит он, — замри.              И делает фото.                     *                     Если потом Сяо Чжань пересылает себе получившуюся фотографию и публикует ее с аккаунта студии во время, так похожее на звучание его имени и одновременно признание, то это, конечно же, чистая случайность.              Ван Ибо к этому не имеет никакого отношения.