Еᥴ᧘ᥙ дʙ᧐ᥱ ᧘юдᥱᥔ д᧐᧘жны δыᴛь ʙʍᥱᥴᴛᥱ,
᧐нᥙ нᥲᥔдуᴛ ᥰуᴛь дρуᴦ κ дρуᴦу.
@Сᥰ᧘ᥱᴛнᥙцᥲ
«•—***—•»
𐌿᧐᧘ᥙцᥱᥔᥴκ᧐ᥱ Уᥰρᥲʙ᧘ᥱнᥙᥱ Կᥙκᥲᴦ᧐.
Мы припарковались у знакомого серого здания полицейского участка. Я взяла с заднего сиденья пакет с едой — мама действительно приготовила Терри обед, но мы вызвались доставить его с такой поспешностью, что она, кажется, даже удивилась. «Вы двое точно ничего не задумали?» — спросила она тогда, но мы с Райли синхронно покачали головами и заверили, что просто хотим помочь.
Пакет пах домашней курицей и чем-то ещё аппетитным. Я переглянулась с братом.
— Начнем шоу? — спросил он с усмешкой, поправляя воротник куртки.
— Только не переигрывай, — ответила я, но уголки губ предательски поползли вверх.
— Я вообще-то всегда был неплохим актером, — Райли приосанился, изображая оскорбленное достоинство. — Вон сколько времени водил за нос и тебя, и маму, и даже Твиста. В пятом классе играл Джека Воробья в школьном спектакле, и меня все хвалили.
Я фыркнула и толкнула его плечом.
— Ладно, Джонни Депп. Как только закончим с расследованием, отправим тебя покорять Голливуд. А теперь пошли, пока обед не остыл.
Мы зашли в участок, и я сразу почувствовала знакомый запах кофе, офисной бумаги и, как ни странно, какой-то едва уловимой тревоги, которая всегда витает в таких местах.
— Ну серьезно, — громко начал Райли, когда мы проходили мимо дежурного, — почему всегда я должен таскаться по всему городу? Маме всего лишь нужно было попросить тебя привезти обед, но нет, она звонит мне. Потому что ты, — он ткнул в меня пальцем, — вечно занята своей учебой и не можешь оторваться от книжек.
— Я учусь в медицинском, Райли, — ответила я с максимально возможным спокойствием, хотя внутри уже закипало веселье. — У меня, знаешь ли, практика, лекции, зачёты. В отличие от некоторых, кто проводит дни неизвестно где и занимается неизвестно чем.
— О, опять ты за своё! — возмутился он. — Я работаю, между прочим! У меня тоже есть обязанности!
— Ну да, работа у тебя такая — целыми днями кататься на мотоцикле и строить из себя крутого парня.
Дежурный офицер за стойкой поднял голову и с усталым сочувствием посмотрел на нас. Мы с Райли прошествовали мимо, не прекращая перепалку.
— А хотя бы раз ты могла сказать спасибо? — продолжал брат, когда мы заворачивали в коридор, ведущий к кабинету Терри. — Я тут ради тебя стараюсь, сестрёнка!
— Ради меня? — я притворно округлила глаза. — Ты просто хочешь, чтобы мама была довольна, вот и всё. Не приписывай себе альтруизма.
— Альтруизма? — Райли запнулся на полуслове. — Ты вообще слышишь себя? Когда ты успела стать такой занудой?
Мы влетели в открытую дверь кабинета Терри, где он сидел за столом, заваленным бумагами, и пил остывший кофе. Несколько его коллег — детектив Мартинес и офицер Дженкинс — обсуждали что-то у доски с фотографиями.
— Ваш обед, ваше благородие! — провозгласил Райли, водружая пакет прямо на папки с делами. — Мама велела передать, что если вы не будете нормально питаться, она сама приедет сюда и будет кормить вас с ложечки.
— И она не шутит, — добавила я серьёзно.
Терри вздохнул, потер переносицу и посмотрел на нас с таким выражением, будто мы уже устроили тут небольшой апокалипсис.
— Когда-нибудь вы двое должны повзрослеть, — сказал он устало, — но этот день, очевидно, будет не сегодня.
Он обвёл рукой кабинет, давая знак коллегам, что разговор окончен. Мартинес и Дженкинс, которые с трудом скрывали улыбки, поспешили ретироваться. Я услышала, как один из них прошептал другому: «Вечно они так». Дверь закрылась за ними с мягким щелчком.
И в ту же секунду атмосфера в кабинете изменилась.
Как будто кто-то переключил рубильник. Улыбки исчезли, плечи расправились, а взгляды стали острыми и сосредоточенными. Я почувствовала, как напряжение, которое мы с Райли так тщательно маскировали перепалкой, выплеснулось наружу.
Терри отодвинул пакет с едой в сторону и посмотрел на нас.
— Что узнали? — спросил он без лишних предисловий.
Райли достал из кармана куртки металлическую зажигалку — ту самую, которую Маркус отдал нам вместе с бумажником. Он положил её на стол перед отчимом.
— Больше, чем ожидали, — ответила я, садясь на свободный стул. — Маркус рассказал всё. Как
сам знаешь кто приказал ему украсть папин портфель. Как подстроил тот несчастный случай. Как только отец узнал про некачественные материалы и страховую аферу.
Не могу отделаться от глупой мысли, что мы сейчас будто не про Твиста, а Волон-Де-Морта говорим. «
Сам знаешь кто». «Тот кого нельзя называть». Нет, я уже точно схожу с ума! Или мой мозг просто пытается так бороться со стрессом.
— И как полиция была уже куплена, — добавил Райли, голос его стал низким и серьёзным — совсем не похожим на того шутливого парня, который минуту назад жаловался на обед. — Маркус не хотел убивать. Но балки развалились, потому что
тот сукин сын сэкономил на всём.
Терри взял зажигалку в руки, повертел её, нашёл потайной механизм. Флешка выскользнула в его ладонь — маленькая, неприметная.
— Он хранил это пять лет, — сказала я тихо. — Боялся отдать. Боялся, что его убьют. Или посадят. Но сегодня он просто отдал нам
это. Сказал, что устал.
Терри молчал, глядя на флешку. Я видела, как работают его мысли — он прокручивал в голове все возможные варианты, все риски, все ходы.
— Там всё, — Райли кивнул на флешку. — Контракты, платежи, переписка. Всё, что нужно, чтобы упечь
того гада за решётку. Но ты предупреждён — свои люди у него и в полиции есть. Нам нужно действовать аккуратно.
Терри поднял голову, и в его глазах я увидела то, чего никогда не замечала раньше. Усталость. Да, много усталости. Но ещё — решимость. Та самая, что отличает хорошего копа от простого человека с значком.
— Вы оба — идиоты, — сказал он беззлобно. — Рисковали, влезли в это дело без меня. Но…
Он сжал флешку в кулаке.
— Но вы сделали то, что я не смог за все эти годы. Спасибо.
В кабинете повисла тишина. Тяжёлая, но не гнетущая. Скорее — напряжённая, как перед грозой. Мы стояли на пороге чего-то большого. И отступать уже не собирались.
Терри поднялся из-за стола, держа флешку в кулаке, и направился к старому металлическому шкафу, что стоял в углу кабинета. Я проследила за ним взглядом. Шкаф был видавшим виды — краска облупилась кое-где, ручка болталась, а на дверце висела бумажка с надписью «Дела. Архив. Не трогать!». Идеальное прикрытие для чего-то более важного.
Он открыл дверцу, и я увидела аккуратные стопки папок, корешки с фамилиями, датами, номерами. Обычный рабочий беспорядок. Ничего подозрительного.
Но Терри потянулся не к папкам. Он задрал голову вверх и запустил руку внутрь шкафа — туда, где заканчивались полки и начиналась крыша. Я сначала не поняла, что он делает. А потом увидела.
Его ноготь подцепил тонкую пластину на внутренней стороне крыши. Металл, идеально подогнанный под цвет и фактуру, отодвинулся в сторону, открывая небольшое углубление. Потайное отделение. Только не двойное дно — двойная крыша. Такое место, куда ни один обычный обыск не доберётся.
Терри аккуратно положил зажигалку в отверстие, затем придвинул пластину обратно. Я услышала едва уловимый щелчок — металл встал на место, скрыв тайник так же незаметно, как если бы его и не было. Только поцарапанный край выдавал, что здесь вообще что-то трогали.
Я смотрела на эту манипуляцию и думала о том, сколько раз Терри вот так же прятал что-то важное. Сколько лет он водил нас за нос, притворяясь обычным копом, который занимается мелкими кражами и дорожными происшествими. А сам всё это время…
Райли стоял рядом, скрестив руки на груди, и молча наблюдал. На его лице не было удивления — только сосредоточенность. Похоже, он уже знал об этом тайнике. Или, по крайней мере, догадывался.
Терри закрыл шкаф, взял с полки первую попавшуюся папку — я заметила, что на ней написано «ДТП на Лейк-Шор-драйв» — и вернулся за стол. Устроился в кресле, переложил папку перед собой, будто именно её искал всё это время, и только потом поднял на нас взгляд.
— У нашего «клиента» связи не только в полиции, — сказал он, и его голос звучал ровно, буднично, будто мы обсуждали погоду, а не судьбы людей. — Но и в суде. И даже в мэрии.
Я внутренне сжалась. Знала, что Твист силён, но чтобы настолько…
— Этих улик недостаточно, — продолжил Терри. — Нам нужно нарыть компромат на его «друзей у власти». Рычаг давления. Чтобы не оставить тому ублюдку ни единого шанса. И заодно — посадить всех связанных с ним паразитов, что отравляют наш город.
Он сделал паузу и добавил:
— Частично с этим нам уже помогают.
Мик, — подумала я. Конечно, Мик. Сын Твиста, который ненавидит своего отца настолько, что готов рисковать жизнью, чтобы упечь его за решётку. Кто ещё может знать о делах семьи изнутри?
Но что, если не только Мик? Мысль мелькнула и исчезла, оставив после себя смутную тревогу. Терри сказал «нам помогают» — во множественном числе. Кто-то ещё? Кто-то, о ком я не знаю? Кто-то, кто тоже ждёт падения Твиста?
Я перевела взгляд на Райли. Он стоял с каменным лицом, но я заметила, как дёрнулся уголок его рта, когда Терри произнёс эту фразу. Он знает. Конечно, знает. Они с Терри работают в связке, они обмениваются информацией, а меня до сих пор держат на расстоянии вытянутой руки. Не потому что не доверяют. А потому что боятся. Боятся, что я не справлюсь. Боятся, что я сломаюсь.
Но я уже сломалась однажды. И собрала себя заново. Иначе бы не сидела здесь.
— Кто именно помогает? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, без дрожи.
Терри и Райли переглянулись. Тот самый взгляд, который всегда выводил меня из себя — «давай скажем ей, нет, давай не будем, она ещё не готова».
— Пока не время, — ответил Терри после паузы. — Я скажу, когда буду уверен, что это безопасно.
Я сжала зубы, чтобы не ответить чем-то резким. Безопасно. Это слово они используют, когда хотят сказать «не лезь на рожон». Но я уже влезла. А даже если бы не влезла, то факт, что они сами вступили в эту опасную игру — уже автоматически сделало нас с мамой потенциальными мишенями. Если Твист что-то узнает, он может использовать нас, чтобы угрожать им. Так что знаем мы или нет — значение не имеет. И назад дороги нет.
— Ладно, — сказала я тихо. — Я подожду.
Райли бросил на меня быстрый, почти виноватый взгляд, но промолчал. А Терри кивнул, будто вопрос был исчерпан, и раскрыл папку о ДТП на Лейк-Шор-драйв, делая вид, что погружается в работу.
Я сидела, уставившись в одну точку на столе, и чувствовала, как внутри разрастается тяжесть. Не только от того, что мы узнали про Твиста. Не только от флешки и заговора, который тянулся годами. Было что-то ещё. То, о чём я не могла сказать ни Райли, ни Терри. То, что осталось в другом мире — или, может, в моей голове. Я сама уже не разбирала.
— Мила.
Голос Терри вырвал меня из омута. Я подняла глаза и встретила его взгляд — тёплый, понимающий. Не тот, который он использовал с подозреваемыми или даже с коллегами. Другой. Домашний.
— Ты как? — спросил он тихо.
— Нормально, — ответила я на автомате.
Райли фыркнул, но ничего не сказал. Терри же просто смотрел на меня, и я чувствовала, как под этим взглядом трескается моя броня. Он всегда умел видеть больше, чем я хотела показывать.
— Я не слепой, — сказал он, отодвигая папку в сторону. — Вижу, что с тобой что-то происходит. И речь не только о Твисте, верно?
Я промолчала. Что я могла сказать? Что полгода провела в мире, где живут гигантские черепахи-ниндзя и крыса-сенсей? Что я успела полюбить их как семью, а теперь не знаю, было ли это наяву или я просто сошла с ума?
— Ты не обязана говорить, — добавил Терри мягко. — Но знай: я здесь. Не как отец — я знаю, что никогда не смогу им стать. И даже не как отчим, если честно. Мы оба знаем, что эти отношения у нас… своеобразные.
Я подняла бровь. Райли замер, явно не ожидая такого откровения.
— Но как друг, — продолжил Терри, и его голос чуть дрогнул, — я хотел бы быть рядом. Защищать. Тебя, Райли, вашу маму. И добиться справедливости для… для Эла.
Он замолчал, и в кабинете повисла тишина. Не неловкая, нет. Какая-то… очищающая, что ли. Я смотрела на этого мужчину — уставшего, с мешками под глазами, в несвежей рубашке, — и понимала, что он действительно искренен. Что всё это время я его не сторонилась, но и не приближалась. А он… он просто был рядом. Делал, что мог. Ничего не требуя взамен.
Я моргнула, прогоняя предательскую влажность в глазах.
— Спасибо, — сказала я тихо. Это было мало. Но это было честно.
Терри кивнул, и на его губах появилась лёгкая, почти смущённая улыбка. А потом он посмотрел на пакет с едой, который мы так и не разобрали, и сказал:
— А теперь давайте есть. Ваша мама, как всегда, перестаралась, и в одиночку я всё это не съем.
Он вытащил контейнеры, и запах домашней еды заполнил кабинет, отодвигая на задний план тревоги и мрачные мысли.
— Только если ты угостишь меня латте с малиново-банановым сиропом, — сказала я, и в моём голосе впервые за день проскользнули знакомые, живые нотки.
Терри поднял бровь и усмехнулся:
— Хо-хо, какие требования! Боюсь, таких изысков в нашем автомате вряд ли найдётся.
Он сделал паузу, а потом добавил с хитрым прищуром:
— Но я отправлю помощника в кафе за углом. Скажу по секрету — я сам пью его почти каждый день.
Я вытаращила глаза.
— Разыгрываешь?
— Только ни слова об этом среди сотрудников, — Терри приложил палец к губам, и в его глазах заплясали смешинки. — Мне нужно держать репутацию сурового начальника.
Райли, который до этого молчал, наконец не выдержал и расхохотался. Я следом. И даже Терри улыбнулся своей тёплой, немного застенчивой улыбкой.
В кабинете пахло курицей, приключениями и чем-то ещё. Тем, что я не чувствовала очень давно.
Надеждой, наверное.
«•—***—•»
Д᧐ʍ ᥴᥱʍьᥙ Вᥲᥔᥰᥱρ.
Я отказалась от ужина.
Сказала, что устала, что голова болит, что поем утром. Мама не стала настаивать — только посмотрела с той мягкой тревогой, которая появляется на её лице, когда она чувствует, что что-то не так, но боится спрашивать. Райли бросил на меня быстрый взгляд, но промолчал. Он знает: если я решила закрыться, выбить дверь бесполезно.
Душ помог ненадолго. Горячая вода смыла пыль этого безумного дня, но не мысли. Они остались — липкие, назойливые, как мухи в летнюю жару. Я натянула старую футболку и легла на кровать, уставившись в потолок.
Сегодня я стала на шаг ближе к тому, чтобы раскрыть дело о смерти отца. С одной стороны — прогресс. Наконец-то мы не топчемся на месте, а движемся вперёд. Райли больше не один. Терри на нашей стороне.
Но другая боль осталась.
Ложка дёгтя в бочке мёда. Или, может быть, даже не ложка, а целый ковш. С одной стороны, я с каждым днём становлюсь ближе к своей семье — настоящей, живой, той, что здесь и сейчас. Мы говорим откровеннее, чем раньше. Я узнаю Райли заново — не как вечного шутника и бездельника, а как человека, который годами нёс на плечах груз, который сломал бы многих. Терри перестал быть для меня просто «мужем мамы» и превратился в… не знаю. В союзника. В друга.
Но между нами всё ещё есть стена.
Тайна, что засела в груди тяжёлым камнем и давит. Давит даже не на сердце — на саму душу. Я смотрю на Райли и чувствую вину за то, что не могу рассказать ему главное. Я слушаю Терри и понимаю, что он чувствует мою отстранённость, но не знает её причины. И мама… мама просто хочет, чтобы её дочь снова стала счастливой. А я не знаю, как это сделать.
Всё вокруг стремится убедить меня, что другая моя семья была нереальной. Что это просто сон, галлюцинация, плод больного воображения. Но эта боль слишком настоящая, чтобы быть просто отголоском необычного сна.
Я знаю, что это было.
Чувствую. В каждой клетке, в каждом воспоминании, которое не тускнеет, а становится только ярче. Запах кофе от Донателло. Тяжёлую ладонь Рафаэля на моём плече. Мудрый взгляд Сплинтера. Улыбку Майки, которая могла осветить целую комнату. И Лео… Лео, чей поцелуй всё ещё горит на моих губах, хотя, может быть, его никогда и не было.
Я не хочу забывать. Но что делать — тоже не знаю.
Не выдержав духоты, я села на кровати. В комнате было темно, только луна светила сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на полу серебристые полосы. Дышать было трудно — не физически, а как-то… внутренне. Словно стены сжимались, пытаясь раздавить меня вместе с моими секретами.
Я встала и бесшумно выскользнула в коридор.
Дом спал. Мама и Терри, наверное, уже в своей комнате, Райли — в своей. Никто не услышит, как я крадусь к лестнице на крышу. Той самой, которую папа когда-то сделал для нас с Райли, чтобы мы могли смотреть на звёзды.
Лестница скрипнула под моей тяжестью, но я знала, на какие ступеньки наступать, чтобы не разбудить весь дом. Это умение — ходить бесшумно — теперь было со мной навсегда. Спасибо, Сплинтер.
Крыша встретила меня прохладным ветром и запахом ночного Чикаго. Город внизу жил своей жизнью — где-то далеко сигналили машины, мерцали огни небоскрёбов, а над головой раскинулось бескрайнее, усыпанное звёздами небо. Луна висела почти полная, холодная и прекрасная.
Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как воздух заполняет лёгкие, вытесняя тяжесть. Осторожно опустилась на шершавую поверхность крыши, обхватив колени руками, и уставилась в бесконечную черноту.
Воспоминания нахлынули сами собой. Я снова была там. Слышала голоса, которые стали мне родными. Видела лица, которые я, возможно, никогда больше не увижу.
И на глазах выступили слёзы — тихие, беззвучные, но такие же настоящие, как и эта боль.
— Как же я по вам скучаю, — прошептала я в пустоту. — Вы даже не представляете.
Ветер, казалось, на секунду стих, будто слушая. А потом снова задул — такой же равнодушный и холодный, как этот огромный город внизу.
Прикрыв глаза, я невольно начала вспоминать. Ночной воздух, огни другого города — того, что был одновременно реальным и вымышленным. Где высокие здания казалось касались неба.
Сначала пришли звуки. Отдалённый шум метро, которого нет в Чикаго. Капли воды, падающие с труб где-то глубоко под землёй. Тихий смех, который эхом разносился по бетонным коридорам. Потом запахи — сырость, металл, пицца и что-то ещё, неуловимое, что я не могла бы описать словами, но узнала бы из тысячи.
А затем в моём воображении стали появляться силуэты. Знакомые, до боли родные. Пейзажи, которые я помнила так отчётливо, будто прожила там всю жизнь. Словно в голове воспроизводили запись старой плёнки, а картинки начинали оживать, наполняясь красками и движением.
Воспоминания текли сквозь пальцы, как вода. Счастливые минуты. Их было так много — и так мало одновременно. Она не ценила их тогда. Принимала как должное, как воздух, как солнце за окном. А теперь они жгли изнутри, потому что вернуть их нельзя.
Особенно время рядом с…
ним. С Лео.
Я усмехнулась про себя, вспоминая их первую встречу. Как он стоял, скрестив руки на груди, с этим своим вечным выражением «я главный, и не спорь». А я, дура, все время лезла на рожон, доказывая, что не нуждаюсь в защите. Изначально мы не поладили. И долгое время продолжали отталкиваться друг друга, будто два магнита с одинаковыми полюсами.
Какая же это была нелепость.
Сейчас, оглядываясь назад, я видела всё так отчётливо. Каждый наш спор, каждое колкое слово, каждое упрямое «я сама». Мы тратили дни, недели, месяцы на эту глупую войну, хотя могли бы просто… поговорить. Честно. Открыто. Без масок и без попыток казаться сильнее, чем есть.
Но мы оба были слишком похожи. Оба боялись показать слабость. Оба думали, что уязвимость — это поражение. А оказалось, что уязвимость — это единственный способ стать по-настоящему близкими.
Я вспомнила тот вечер на кухне. Тихий, почти случайный разговор, который изменил всё. Как он смотрел на меня — не как на обузу, не как на «девчонку, которая влипла в неприятности», а как на равную. Как на ту, с кем можно разделить тяжесть.
«Теперь ты тоже часть нашей семьи», — сказал он тогда.
А потом всё закончилось. Только не так, как нам бы хотелось.
Я не успела. Мы не успели. Слишком много гордости, слишком много страха, слишком много «потом». И теперь «потом» не наступило. И, возможно, никогда не наступит.
Как гласит великая истина —
ты начинаешь ценить что-то только после того, как его лишаешься. Так произошло с моей первой семьёй. Так произошло и со второй семьёй. С теми, кто стал мне родным за те месяцы, что я провела в другом мире. С теми, кого я, возможно, выдумала. Но от этого они не стали менее реальными для моего сердца.
Я жалела. Жалела о каждом дне, когда отворачивалась. О каждом слове, которое не сказала. О каждом шаге, который не сделала навстречу. Но жалость — плохое топливо. Она не вернёт прошлое. Она только сжигает настоящее, если дать ей волю.
Эмоции, коих внутри накопилось так много, требовали выхода. Они копились минутами, часами, днями — сжатая пружина, готовая распрямиться. Я чувствовала, как они поднимаются из глубины души, текут от сердца вместе с кровью, наполняют горло, ищут слова.
И нашли.
Чувства, которые я так долго держала в клетке, начали срываться с губ сами собой. Не прозой — рифмованными строчками, будто кто-то другой диктовал их мне, а я лишь повторяла. Я вспоминала пережитые моменты, а мой голос параллельно давал выход чувствам, что теснились в груди.
Рᥲɜ᧐ɯ᧘ᥙᥴь ᥰ᧐ ᥴᴛ᧐ρ᧐нᥲʍ
Дʙᥲ δᥱɜуʍных ʙɜᴦ᧘ядᥲ,
Дʙᥱ ᥰ᧐ᴛухɯᥙᥱ ʍᥱчᴛы ᥙ нᥙчᥱᴦ᧐ нᥱ нᥲд᧐.
После моего рассказа мы сидели так минуты три в полном молчании, после чего Леонардо неожиданно притянул меня к себе и заключил в такие крепкие тиски, что объятия Микеланджело на его фоне были ещё цветочками! Он зарылся лицом ко мне в волосы, его правая рука обнимала меня за талию, а левая за плечи, большим пальцем поглаживая тот самый участок кожи, где был шрам. Я не стала ничего говорить и просто обняла его в ответ, прислушиваясь к тому, как билось его сердце под твёрдой панцирной бронёй.
Буρя ᴛᥙх᧐ унᥱᥴ᧘ᥲ дʙᥲ уᥴᴛᥲʙɯᥙх нᥱδᥲ.
Вᥴё ᴛᥲκ δыᥴᴛρ᧐ ᥰρ᧐ɯ᧘᧐
И я дуʍᥲю δы᧘᧐ ᥙ᧘ᥙ нᥱ δы᧘᧐?
Бы᧘᧐ ᥙ᧘ᥙ нᥱ δы᧘᧐?
Я неуверенно легла к лидеру спиной, быстро набросила одеяло и закрыла глаза. Ниндзя позади меня так же лёг на матрас, но ко мне спиной. Не знаю, сколько мы так пролежали в молчании, но вдруг он тихо позвал меня:
— Камилла.
— Д-да? — мой голос дрогнул, когда я ответила, а потом лидер выкинул немыслимое.
Я услышала шорох и поняла, что он повернулся ко мне лицом. Я хотела перевернуться, чтобы увидеть его, но одна его рука вдруг обвила меня за талию и притянула к твёрдой груди. Затем я почувствовала его дыхание, опаляющее мою шею, и буквально остолбенела!
— Спасибо тебе. Без тебя нас бы тут не было. И… — он замолчал ненадолго, а потом, едва касаясь моего уха одними губами, тихо прошептал:
— Добро пожаловать в семью.
Б᧐᧘ь ᥰ᧐ᴛухɯᥱᥔ ʍᥱчᴛы ᥰρ᧐нᥱᥴ᧘ᥲᥴь нᥲд нᥲʍᥙ
Сʙᥲ᧘ᥙʙ ᥰ᧐ᴛ᧐κ ᥰуᥴᴛ᧐ᴛы ʍы ʙᥙн᧐ʙᥲᴛы ᥴᥲʍᥙ
Вᥴё ᥴʍᥱɯᥲ᧘᧐ᥴь ʙ᧐κρуᴦ ᥴʍᥱх ᥙ ᥴ᧘ёɜы ʙʍᥱᥴᴛᥱ
В ᴦ᧐᧘᧐ʙᥱ ɜᥲʍκнуᴛыᥔ κρуᴦ, чᴛ᧐ ᥰρ᧐ᥙɜ᧐ɯ᧘᧐?
δы᧘᧐ ᥙ᧘ᥙ нᥱ δы᧘᧐?
— Мила… — тяжело выдохнул он и придвинулся совсем вплотную ко мне.
Он убрал вторую руку с моей талии и ухватился за второй поручень прямо у моей головы, тем самым, под напором остальных пассажиров, вжимая меня всем телом в окно ещё сильнее! Он буквально дышал мне в губы, от чего кровь обильно хлынула в мои щёки.
Мы стояли так на протяжении всей поездки, которая лично мне показалась вечной! Одна моя правая ладонь по-прежнему лежала на его плече, а левая спустилась на пластрон, когда он поднял свою руку, чтобы ухватиться. Я чувствовала кожей, как учащённо и сильно бьётся его сердце, хотя моё тоже отдавалось в ушах барабанными ритмами и я не могла никуда мне деть глаза. Всё, на что я могла смотреть, — это две тёмные бездны, заглянув в которые, ты уже не сможешь отвести взгляд.
Бы᧘ᥲ ᧘ᥙ ᧘юδ᧐ʙь?
И᧘ь ϶ᴛ᧐ δы᧘ᥙ ᧘ᥙɯь ʍᥱчᴛы?
Уɯ᧘ᥲ ᧘ᥙ ᧐нᥲ?
Уɯё᧘ ᧘ᥙ ᴛы-ы-ы?
Бы᧘ᥲ ᧘ᥙ ᧘юδ᧐ʙь?
И᧘ь нᥱ δы᧘᧐ ᥱё? Сᥰρ᧐ɯу ᥴᥱδя ʙн᧐-᧐ʙь.
Бы᧘᧐ ᥙ᧘ᥙ нᥱ δы᧘᧐?
Бы᧘᧐ ᥙ᧘ᥙ нᥱ δы᧘᧐?
— Что? — она невинно захлопала глазками. — Ты же сам сказал, что хочешь смыть муку с лица? Разве не так?
Она игриво покрутила в руках небольшую трубку, с которой упало несколько капель, не переставая улыбаться. Внезапно её улыбка исчезла и я понял, что Лео вышел из оцепенения и резко направился к девушке. Она попыталась ретироваться, но брат оказался возле неё так быстро, что никто из нас и сообразить не успел! Он руками преградил ей все пути к отступлению и угрожающе навис над её лицом.
Мы все нервно переглянулись и я уже хотел подойти, как вдруг услышал:
— Ты же понимаешь, что я тебе это с рук не спущу, верно? — я едва сумел расслышать это, когда он вдруг наклонился ещё ниже, заставив бедную девушку припуститься почти к самому крану.
— О ч-чём ты, Л-лео? — заикаясь, спросила она.
Рᥲɜ᧐ɯ᧘ᥙᥴь ᥰ᧐ ᥴᴛ᧐ρ᧐нᥲʍ
Дʙᥲ δᥱɜуʍных ʙɜᴦ᧘ядᥲ,
Дʙᥱ ᥰ᧐ᴛухɯᥙᥱ ʍᥱчᴛы ᥙ нᥙчᥱᴦ᧐ нᥱ нᥲд᧐.
Вᥴᥰ᧐ρхну᧘ᥙ κᥲκ ᥰᴛᥙцы.
𐌺᧐ʍу ᴛ᧐ ᥴᴛᥲ᧘᧐ ᧘ᥱᴦκ᧐,
А я дуʍᥲю ʙᥴё… δы᧘᧐ ᥙ᧘ᥙ нᥱ δы᧘᧐?
Бы᧘᧐ ᥙ᧘ᥙ нᥱ δы᧘᧐?
— Мила, ты… сказала Майки правду? — он осторожно, словно боясь моей реакции, но в то же время решительно обнял меня за талию и повторил свой вопрос:
— Я тебе нравлюсь?
Почему-то сейчас у меня не возникло желания сбежать или уклониться от ответа. Наоборот, я чувствовала себя как никогда уверенно и, боясь упустить этот момент смелости, решилась ответить почти так же четко и громко:
— Да.
Я хотела повернуться к нему лицом, чтобы посмотреть на его реакцию, но он оказался более активным, чем я могла себе представить. Услышав мой ответ, он тут же развернул меня к себе и настойчиво прижался своими губами к моим. Как только это случилось, я затрепетала всем телом, будто только этого и ждала.
Под своими ладонями я почувствовала стук его сердца под твердым слоем. А так же, как моё собственное — ответило на его зов. Мои чувства в этот момент было невозможно описать словами. Это было похоже на невероятную гармонию. Не было ощущения, будто я делаю что-то неправильное. Наоборот, ещё никогда прежде я не была так уверена в верности своего решения.
Бы᧘ᥲ ᧘ᥙ ᧘юδ᧐ʙь?
И᧘ь ϶ᴛ᧐ δы᧘ᥙ ᧘ᥙɯь ʍᥱчᴛы?
Уɯ᧘ᥲ ᧘ᥙ ᧐нᥲ?
Уɯё᧘ ᧘ᥙ ᴛы-ы-ы?
Бы᧘ᥲ ᧘ᥙ ᧘юδ᧐ʙь?
И᧘ь нᥱ δы᧘᧐ ᥱё? Сᥰρ᧐ɯу ᥴᥱδя ʙн᧐-᧐ʙь.
Бы᧘᧐ ᥙ᧘ᥙ нᥱ δы᧘᧐?
Бы᧘᧐ ᥙ᧘ᥙ нᥱ δы᧘᧐?
— Эй, Розочка! А ну выходи, иначе мы с отцом сейчас развернемся и поедем обратно в Чикаго!
Я в шоке уставилась на мечника, а он с неприкрытым весельем в глазах наблюдал за моей отвисшей челюстью.
— Ты… ты… ты…! — не в силах озвучить нормальное предложение, я повторяла оно и то же слово, указывая на него пальцем.
— Да. Я.
Он «скромно» пожал плечами, словно не сделал ничего особенного. Вот только по этим бесстыжим карим глазкам, которые мне так нравились, я четко видела, как он наслаждался моими никчемными попытками произнести что-то связное. Во мне бушевало два противоречивых желания. Первое — задушить его в благодарных объятиях и второе — просто его задушить. Но, в конечном итоге, разумеется, победило первое.
Бы᧘ᥲ ᧘ᥙ ᧘юδ᧐ʙь?
И᧘ь ϶ᴛ᧐ δы᧘ᥙ ᧘ᥙɯь ʍᥱчᴛы?
Уɯ᧘ᥲ ᧘ᥙ ᧐нᥲ?
Уɯё᧘ ᧘ᥙ ᴛы-ы-ы?
Бы᧘ᥲ ᧘ᥙ ᧘юδ᧐ʙь?
И᧘ь нᥱ δы᧘᧐ ᥱё? Сᥰρ᧐ɯу ᥴᥱδя ʙн᧐-᧐ʙь.
Бы᧘᧐ ᥙ᧘ᥙ нᥱ δы᧘᧐?
— Я люблю тебя! — выпалила я, и, переполненная радостью, прыгнула ему на шею.
Бы᧘᧐ ᥙ᧘ᥙ нᥱ δы᧘᧐?
Он был к такому не готов и его речь, похоже тоже дала небольшой сбой.
— Я… тебя… тоже… — сбивчиво ответил он мне, неуверенно обнимая в ответ.
Бы᧘᧐ ᥙ᧘ᥙ нᥱ δы᧘᧐?..
Прохладная капля упала мне на щеку.
Я вздрогнула, возвращаясь из далёкого «там» в реальность. Моргнула, прогоняя остатки видений, и подняла голову к небу. Темные тучи медленно, но верно заслоняли звёзды, словно кто-то огромный набрасывал на город серое одеяло. Луна ещё боролась, пробиваясь сквозь тяжелые массы, но исход был предрешён — ночь сдавалась приближающемуся дождю.
Я втянула носом воздух и уловила тот самый запах. Влажный, свежий, чуть горьковатый. Запах начинающейся грозы. В Чикаго он всегда был особенным — смесь озона, мокрого асфальта и чего-то неуловимого, что заставляло сердце биться чуть быстрее.
Я поднялась на ноги, чувствуя, как затекли ноги от долгого сидения. Размяла шею, повела плечами. А потом, повинуясь какому-то странному порыву, закрыла глаза и подставила лицо небу.
Ещё одна капля упала на лоб. Потом на щеку. Потом ещё — на губы, на веки, на кончик носа. Я стояла так, позволив дождю прикасаться к моей коже, будто он мог смыть всё, что накопилось внутри. Но дождь не умеет забирать боль. Он только напоминает, что мир вокруг продолжает жить, дышать, плакать вместе с тобой.
Я провела ладонью по лицу, растирая влагу — то ли дождевую, то ли ту, что предательски выступила на глазах. Теперь уже не важно. Всё смешалось.
В последний раз я посмотрела на ночной город. Огни небоскрёбов, цепочки фонарей, блестящая вдалеке полоса воды. Развернулась и направилась обратно к лестнице.
Дождь начинался всерьёз — первые редкие капли превратились в частый, настойчивый стук по крыше и асфальту. Я спускалась вниз, через чердак. В тепло и темноту дома, и чувствовала, как что-то внутри медленно затягивается. Не заживает — нет. Просто становится чуть легче. Как после хорошего, долгого, выматывающего плача, когда уже нет сил ни на что, кроме тишины.
Я вернулась в свою комнату, прикрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Глаза всё ещё были закрыты — я слушала, как за окном шумит дождь, и чувствовала, как по лицу медленно стекают последние капли. Влажные волосы прилипли к щекам, футболка промокла на плечах, но переодеваться не хотелось. Хотелось просто стоять и дышать.
А потом я поняла, что в комнате кто-то есть.
Не знаю, как это объяснить. Может быть, воздух стал другим. Может быть, я услышала чужое дыхание — ровное, спокойное, не моё. Может быть, просто кожей почувствовала присутствие. Райли, подумала я сначала. Наверное, зашёл, пока меня не было, хотел о чём-то поговорить, не дождался и теперь сидит на моей кровати, листая что-то в телефоне.
Я открыла глаза.
И время остановилось.
Высокая зелёная фигура. Панцирь — тёмно-зелёный, матовый, сильно сколотый в верхней части. Синяя ленточка, повязанная на на голове. И две катаны в ножнах, перекрещенные за спиной.
Он стоял ко мне спиной. Смотрел на мой стол — на разбросанные ручки, на дневник, который я забыла убрать. Его голова была слегка наклонена, будто он рассматривал что-то особенно внимательное.
Я не дышала.
Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом заколотилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки. В голове было пусто. Совершенно. Ни одной мысли. Только ощущение — липкое, ошеломляющее, невозможное.
Он не обернулся.
Даже когда я открыла дверь — а она, кажется, скрипнула — даже тогда он не шелохнулся. Просто замер в той же позе, как будто боялся. Или ждал. Или не верил, что я здесь.
А я не верила своим глазам.
Мне казалось, если я моргну, он исчезнет. Растворится в воздухе, как мираж, как плод моего больного воображения, которое наконец решило добить меня окончательно. Я сжимала пальцами дверную ручку так сильно, что костяшки побелели, и боялась сделать даже вдох — вдруг звук спугнёт это видение?
Но он был здесь. Я видела каждую трещинку на его панцире, каждый мускул на плечах, каждую складку синей повязки. Я видела, как он дышит — едва заметно, но ровно. Живой. Настоящий.
Я открыла рот, но ничего не вышло. Горло перехватило, язык прилип к нёбу. Внутри всё кричало, плакало, смеялось и разрывалось на части, а снаружи я просто стояла и смотрела на его спину.
— Лео, — выдохнула я наконец.
Продолжение следует…
