Море и цветы
25 апреля 2020 г., 20:31
***
Ох, иду далеко На берег высокой. И кругом как гляну, Так на сердце ладно. Ох, иду я близко. Травы гнутся низко, И пою я складно. На душе отрадно.
— Только мне и слышно — песня никудышна! — всплеснуло в реке. — Только мне и видно — косы-пакли длинны, — ответило с берега. — Ох, гляжу я рядом — рыжий, языкатый! — А гляжу — далеко: нелюдь кособокий! Фыркнул Ветер. Разом вынырнул из реки, в которой купался, и, перелетев через камыш, недовольный уселся напротив Олло. Улыбался тот, вырезая из дерева завитушку причудливую. Липла к телу рубаха. Игралось солнце в намокших темно-рыжих волосах да в голубых глазах, лукаво прищуренных. Счастьем пахло от Олло — чуял то Ветер. Шли они долго на юг, и теплее становилось. Внутри и кругом. Не доставала сюда сила Холода, оттого зеленел лес листвой и дышалось легче. Уж не помнил Олло, когда в реке в последний раз купался, когда цветы живые видел, и теперь довольством насытиться не мог. Свежестью по телу вода студеная расползалась. Будоражили рассудок и трава мягкая, и цветы, и листья, и река, и берег. — Кособокий? — повторил Ветер, поближе к костру усевшись. — Не обижайся. Это же потешки! Ты сам начал дразниться, — упрекнул Олло, и Ветер едва костер не потушил. Уж настолько надулся. — Не я, а ты со своими струнами! — Ой, все ты мне простить не можешь! Ничего. Видишь! — Показал Олло свои деревянные завитушки, на концах изогнутые, и по изгибу тому пальцем постучал. — Был в племени умелец — на цимбалах он играл. Как гусли они, да только по ним не руками водят. Молоточками. Указал Олло на гусли да только не такие, которые Ветер прежде видел. Больше они были и узорами хвальскими со всех сторон покрыты. А струн на них натянуто видимо-невидимо. Корпел над этими гуслями-цимбалами Олло уж несколько лун кряду. Все старался, все вытачивал. — Струны я уже перетянул. Как обобью кожей молоточки, того глядишь, сыграешь ты на цимбалах. Вздохнув, посмотрел Ветер в сторону. Лежал там мешок. Торчали из него всякие дудочки и струночки: и гусли, и жалейки, и барабаны. Что-то Олло сам смастерил. Что-то по хвалам встреченным насобирал: кожи у охотников, струн кишечных. Что-то сам раздобыл. Охотник же! Все старался Олло научить Ветра на струнах звенеть, но как ни пытался, не отзывались струны на руки Ветровы. — Ничего! Уж с молоточками получится. — Не получится. Не сыграю, Олло. Ни на струнах твоих, ни на барабанах, — сказал с грустью Ветер, в постыдном признавшись. Но от правды не убежать. Даже Ветру стокрылому. — Понял я: нет в них воздуха, потому и не могу сыграть. Изумился Олло. Даже работу бросил. Жаль ему стало, и не своих стараний, а Ветра. И без цимбал он обходился, но... Как-то грустно стало. Аж посмурнел Олло. — Тогда моими руками сыграешь! — Нет, — ответил Ветер. — Твои струны — твои песни. И ладно! Теперь знаю, что есть среди хвальского племени тот, кто Ветру подобен, — сказал он, в улыбке расплывшись. Смутился Олло — не каждый день простого хвала подобным богу признают. И все равно считал он Ветра куда искуснее себя. Жаль, конечно, что не сможет тот сам на цимбалах сыграть, но была правда в его словах. Цимбалы, гусли, барабаны — не дудочки, не жалейки, не голос человеческий. Нет в них воздуха. Склонившись, вновь стал Олло над молоточком корпеть. Уже слышал, чувствовал, как побегут те молоточки по струнам, туго натянутым. Заслушается еще Ветер песнями дивными. Расстарается Олло. И за себя, и за него. — Дивлюсь я тебе, хвальский сын, — сказал вдруг Ветер. Пытливо на Олло он посмотрел. Уж сколько вместе шли, все изучал, приглядывался, и в глазах янтарных любопытство золотом игралось. — Почему? — Что толку. Выучишь ты все песни у меня, а потом? — Потом буду их играть хвалам на потеху. — А потом? Умрешь ты и все твои песни с тобой. — Когда умирает хвал или хвалка, — протянул Олло, — отправляют с ним за Лес Жизни его вещи. Со мной мои цимбалы отправятся. Там буду играть свои песни! — Смотри-ка! — Ветер аж по колену хлопнул. — Все удумал. Будто так и хочешь в Лесу Жизни оказаться. — Не хочу. Пока... А коль время придет, меня никто и не спросит. — И не боишься? Впрочем ведал Ветер — Олло мало чего боится. От наивности и любопытства, а еще из-за сердца доброго. Кто сам добр, дурного не ждет. — Любопытно мне, Ветер. Все любопытно, — будто прочел его мысли Олло. — И песни твои, и Лес Жизни. — Покорябал он дерево на молоточке. Подравнял ручку. — Говорят, там спокойно, хорошо. Боли нет. Говорят, все боги там обитают. — Прикусив язык, вновь Олло поскоблил ножом и дунул. Разлетелась требуха, а в руках остался ровненький молоточек. Вот и готово! Только кожей оббить. Отложив нож в сторону, улыбнулся Олло тоскливо. — Когда настанет мой черед, тогда, может, увидимся там, Ветер, как добрые друзья? Покажешь ты мне другие песни, среди живых услышанные, а то и старые сыграем?! Не прочь был Ветер с другом своим увидеться, да вот только... — Не люблю я Лес Жизни. Скучно там, — признался Ветер. — Слишком уж спокойно. Мертво. Оттого боги и живут среди живых. Все к хвалам тянутся. — Почему? — А почему вы цветы рвете? — вдруг спросил он, и Олло призадумался. — Понятно. — Что улыбаешься? — Аж пригнулся Ветер. Все взгляд Олло поймать хотел — увидеть, что ему стало понятно. — Не думал я о племени, как о цветочном поле, но прав ты, Ветер, — согласился Олло и в глаза янтарные посмотрел. — Красивые цветы. Хрупкие. Так и хочется коснуться их хрупкой красоты. Цветы, как и хвалы, не вечны. Скорая их жизнь. Тем от вас и отличаемся. Правдой то было, о которой Ветер вечность знал, но в этот раз защемило сердце у него в груди. Больше ничего не сказав, отвернулся Олло в сторону, и разговор на том и кончился. Долго буравил его взглядом Ветер и, сам того не замечая, беспокойно игрался в траве, в древесных кронах, в языках костра, в тучах, на небо наползших. Все думал... Не вечны хвалы, но более его беспокоило, что на цветочном поле нашел он прекрасный цветок, который когда-нибудь увянет. Тоскливо ему стало от этого. Уж прошли они бок о бок с Олло несколько лун. Пообвыклись, пригляделись. Делились всем — и пищей, и песнями, и мыслями. Не врал Ветер — нашел он равного себе среди хвальского племени и отпускать теперь Олло к Море Трехликой не очень-то и хотел. Так бы и бродить по земле над полями-над долами и песни хором распевать. Одному одиноко, а вдвоем веселее. Откинулся Ветер на высокую траву и в небо посмотрел. Плыли белые облака в далекие края, и не понять им было тоски безутешной. Одиноко как-то стало, и нахмурившись, попросил Ветер: — Спой мне, Олло. — О чем? — О чем ты поешь, когда на душе грустно? Погодя перелились струны звоном серебристым. Запел Олло вполголоса, и от его песни стало спокойнее. Притих Ветер. Сомкнулись его веки, улеглись длинные косы кольцами, будто змеями, и обуял голову сон чудесный. Видел Ветер поле цветочное. Рос в том поле цветок, всех краше и милее, и боялся Ветер, что вот-вот увянет он. И вроде взрастет в Лесу Жизни, но... Не нравилось Ветру, что так однажды станется.***
Подгонял Ветер, мягко в спину подталкивая. Не видел Олло, куда ступает. Спотыкался, падал иногда. Ветер его подхватывал и неустанно за собой тащил. Закрыли глаза Олло повязкой, наказали не смотреть. Только и чувствовалась соль на языке. Оседала она на коже, губах, руках. — Куда? — не выдержав, спросил Олло. Хрустнула под его ногой веточка, и вдруг трава зашебуршала. — Увидишь. Идем! — Вытянул Ветер его за собой, толкнул вперед, и тут слетела повязка с глаз Олло. — Смотри! Обомлел Олло. Обдало его потоком, волосы взъерошило, воротом рубахи захлопало. Увидел он раскинувшуюся бездну. Будто второе небо по земле раскинулось, и ни конца ни края тому небу не было. Бурлило синевой темной. На берег наползало, и чего-то испугавшись, назад отступало белой пеной. Вода! То была вода, понял Олло. Вдруг набежала огромной волной, нырнула под скалу, зубом торчащую, и громыхнула, на сотни капель распавшись. — Море! — не веря своим глазам, сказал Олло. Упал с его плеча мешок с цимбалами, и струны звякнули. Ревниво. Недовольно. Подошел Олло к краю утеса высокого, прыснул со смеху и, вдруг расправив руки, закричал. Полетел его голос над волнами, распался на подголоски, скрылся вдали. Отозвалось море шелестом переливным, и снова плеснуло сотней брызг. — Море Хвальское! Бескрайнее! — ахнул Олло, и Ветер кивнул, улыбнувшись. — Да. — Как же чудно! Говорили у нас некоторые о море... Говорили, что... Ох же! Видел бы кто! — задыхался Олло от слов, и Ветер все нарадоваться не мог. Будто игрушку ребенку подарил. — Слышишь, как поют волны? — спросил он. — Слышу, Ветер! — Так слушай еще! Такую песню ни один хвал не слышал! Подошел Ветер к краю и, слетев вниз, растаял по воздуху. Враз затянулось небо тучами черными. Нависло оно над морем, и слились они воедино. Заходили волны ходуном, будто кони неспокойные. Гром грянул, и у Олло сердце ухнуло. Цок! Вспыхнуло вдали. Цок! Вспыхнуло рядом. Расползлись по небу нити серебряные, и вдруг послышалась песнь буйная. Гудел Ветер обезумевший. Метал громы и молнии. Насылал волны на берег, и те визжали, разбегаясь от ужаса в стороны. Вдруг спустилась с неба чернота. Обратилась она хвостом змеиным, закружила кольцами, с водой слилась. Увидал Олло несколько таких хвостов. Все кружились они и пели в один голос. Гром гремел раскатами, будто зверь рычащий, и вспыхивали молнии, горящими нитями небо окутывая. Цок — зарницы небо озарили. Цок — вошла в землю вспышка. — Ну как, Олло? Явился Ветер. Растрепались его косы длинные, и вместо лент белых появились нити-молнии. В глазах безумие загорелось, и зубы его клыками обратились. Олло тяжело задышал. — Страшно, Ветер... — Страшно? Ужели не нравится? Не ответил Олло. Ухватил он Ветра за руку и приложил к своей груди. Цок-цок — отбило сердце вместе с раскатом грома. Цок-цок — отбило вместе с молнией, поодаль вспыхнувшей. Быстро затрепетало сердце хвальское, и покачнулся Олло. Бросился он к мешку, достал свои цимбалы, ухватился за молоточки новехонькие и, усевшись на землю, принялся играть. Улыбнулся Ветер. Возвел руки к небу, и еще больше обезумело море. — Слышишь песню мою? Слышал! Вместе с той песней слился Олло. Бил по струнам так, что семь потов с него сошло. Обезумел. Застлала его глаза вспышка яркая. Пробежались молоточки по струнам, и вдруг словно хлыстом по спине обдало. Запрокинул Олло голову и без чувств на землю повалился. Разом все стихло. Подлетел Ветер перепуганный. Голову темно-рыжую себе на колени уложил. Взмок Олло. Дышал тяжело. Приоткрыл он глаза, и отразились в них зарницы, буря грозная и счастье необъятное. — Олло?! — Как же звуков много! Голосов! Притомился я, Ветер... — Протянул Олло руку, и сжал ее Ветер в своей ладони. Ледяная! Вся дрожью пронизанная. — Уж такая песня... Такая! Слов не найти. Сердце так бы и выпрыгнуло из груди. — Отдохни, хвальский сын. И прикрыв глаза, уснул Олло на коленях Ветра под шелест волн. Под тишину после бури. Под стук сердца. Оглаживал Ветер его голову взлохмаченную и вновь и вновь жалел — хрупкие хвалы будто цветы. И сколь не береги, упасть могут от дуновения ветра.***
Солнце разделило небо и море лучами золотыми. Разбежались облака — попрятались после бури. Устало всплеснули волны. Шептались, переговаривались, о песок корябались. Очнулся Олло. Огляделся, тяжелую голову с земли подняв. В шаге Ветер стоял и задумчиво вдаль вглядывался. — Проснулся? — спросил он, обернувшись. — Напугал ты меня, хвальский сын! Еще хочешь за мной идти и песням моим учиться? Ничего не ответил Олло. Лишь губы сухие поджал и часто закивал. — Тогда вставай, хвальский сын. Покажу я тебе кое-что. Говорил ты, что облика моего истинного не убоишься. — Говорил! — Так смотри же. Едва успел Олло на колени подняться, рукой прикрыться, и обдало его потоком сильным, накрыло тенью огромной, стокрылой. В огромном янтарном зеркале расселина черная искривилась и вперилась прямо в Олло. Моргнуло зеркало... И страшно стало, и любопытно. Оглядел Олло тень огромную — предстал перед ним змей о ста крыльях. Тянулась по его хребту грива серая, в косы заплетенная. Переливались огромные глаза, гремели чешуйки серебряные. Протянул Олло руку от неверия. Ощерился змей, подставив пасть огромную. Сверкнули зубы острые. Каждый — с самого Олло величиной. — Так вот каков твой облик, Ветер! — рассмеялся внезапно Олло и в голову вцепился. — А я то думал: как же сто крыльев на тебе умещаются! Хлопнули те крылья, подняв в воздух песок, листья, травы. — Не боишься? — Нет, Ветер. Отдал я свою жизнь тебе и теперь ничего не боюсь. Ужели забыл? Заклокотало что-то внутри глотки змеиной. Будто кот огромный замурлыкал. Поднял Ветер голову и расправил крылья могучие. Перелилась его чешуя серебром, напомнив Олло молнии давешние. — Забирайся на спину, хвальский сын! Полетим мы далеко! И не спрашивал Олло. Собрал он свои струночки и дудочки в мешок. Уселся на спину, к голове поближе, и, примостив мешок с цимбалами, спросил: — Куда же, Ветер? — За море Хвальское, в край дивный. Уж поверь, там лучше чем в Лесу Жизни. А песни там такие — нигде более подобных не услышишь. Взмахнули крылья, по очереди хлопнув. Скрутился Ветер и кольцами к небу поднялся. Полетел он быстро над морем и отразился в волнах лентой то ли серой, то ли белой. Вцепившись в гриву серую, Олло с любопытством чешуйки пригладил. Зарокотало внутри змея. — Что? Что-то не то сделал? — Нет, — ответил Ветер. — Впервые кого-то на спине своей несу.
