Ведьминские штучки

С Мику я познакомилась в первую же минуту, как только оказалась в «Совенке». У распахнутой калитки на широкой скамье сидела, скрестив ноги и бренча на гитаре, худая голубоглазая девчонка с умным узким лицом, и чудесными зелеными волосами, завязанными в хвосты, настолько длинные, что они лежали на загорелых коленках. Когда я приблизилась, девчонка оторвалась от гитары, сдула на землю несколько белых пылинок и подмигнула мне без особого выражения — как бы предупреждая, что она, собственно, просто делает вид, что играет. — Привет, — сказала я. — Охай-о, — послышалось в ответ. Девчонка была не старше меня, но из-за гитары и необыкновенных волос казалась иностранкой. Особенно красивыми были ее глаза, казавшиеся такими пронзительно-синими, что у меня захватило дух — они отражали весь мир и кружили меня в его водовороте. Но разве не должна встречать новоприбывших в лагерь вожатая или ее помощник? — Меня Алиса зовут, — наконец сказала я. В деревьях через дорогу шумел ветер и щебетали птицы, а над гипсовыми статуями пионеров у входа порхали бабочки. Пионеры явно устали и хотели купаться. Пахло полынью, душистой хвоей и свежей травой. Эх, если бы кто-нибудь показал дорогу на пляж… — Мику, — проронила зеленоволосая девчонка и снова принялась перебирать струны. Я присмотрелась к гитаре. Ух ты! — Это что, «Кремона»? Чешская? Мику оторвалась от инструмента и посмотрела на меня чуть более внимательно. — Да. Дома у меня «Моррис», но родители не разрешили его сюда брать. Ничего себе! У меня дома только убожество от фабрики Луначарского за двадцать рублей. А тут у девочки настоящая японская продукция. Ничего удивительного, что она так высоко себя ставит. Мы еще немного помолчали. Время близилось к полудню, и солнце стояло высоко. Налетающий со стороны лагеря ветерок приносил с собой прохладу и наполнял воздух сладкими ароматами цветов. Я не очень-то склонна к любованию природой, но здесь солнце и небо так радовались моему появлению, что хотелось забыть про школу, учителей, переэкзаменовку и прочую депрессивную городскую фигню, и наслаждаться жизнью в этом странном лагере. А если, ко всему прочему, удастся еще и заняться музыкой, то время можно будет провести с немалой пользой! Приободренная этими мыслями, я бросила последний взгляд на облупленный гипсовый нос пионера слева и обратилась к Мику: — Слушай, а какой тут порядок действий? Нужно отчитаться вожатой о прибытии, или сразу на пляж? Или сначала в столовую? А то я только приехала и вообще ничего не знаю! Девочка вздохнула, отложила гитару, тщательно расправила черную юбочку и поднялась. — Идем! — сказала она, подхватила инструмент, и мы направились вглубь лагеря по аллее. Пока мы шли, она несколько раз бросала на меня короткие взгляды. Видимо, не походила на других девочек в лагере, и Мику не знала, как ей себя вести — сразу было видно, что она одиночка. А я все время порывалась начать разговор — очень уж интересной была эта загадочная девчонка! — но вместо этого уставилась на кусты жимолости, растущие вдоль забора. Какое-то время мы шли молча, а потом я спросила: — Как тут вообще живется? Я имею в виду, в лагере. Вожатые не строгие? — Разные, — сказала Мику. — Есть нормальные, которые стараются сделать так, чтобы мы просто отдыхали здесь. Но есть и беспросветно глупые ворчуны, которые думают, что лучше других понимают, что и как делать. — А у нас какая будет? — Если ты в моем отряде, то Ольга Дмитриевна. Она хорошая. Не мешает нам. Я искренне улыбнулась. А ведь что-то есть в таком простом делении людей: те, кто мешает, и те, кто нет. А философы там думают что-то, мучаются... — Я… я бы хотела быть с тобой в одном отряде, — внезапно призналась я. Мику даже остановилась и в удивлении приподняла брови. — Я очень люблю музыку, особенно гитарную. И люблю жить среди всего этого, обсуждать музыкантов, новые альбомы. Ну и… играть, конечно. Слушай, Мику, а можно я на твоей гитаре как-нибудь сыграю? На ней старый рок должен обалденно звучать! Девочка задумалась, потом кивнула. — Знаешь… ты сейчас поговоришь с вожатой, вон ее домик. — Она указала на красную остроконечную крышу, торчащую из-за деревьев. — Скажешь ей, что любишь музыку, она тебя отправит в музыкальный кружок и расскажет, как его найти. А кружком заведую как раз я, там и инструменты есть, и пусто всегда… И мы сможем поговорить про музыку, и про что угодно, и поиграть… — Поняла, спасибо! — я припустила к домику. Так мы и подружились. *** Прошло три дня: я уже полностью освоилась с лагерем и перешла с ним на фамильярное «ты». Ольга Дмитриевна и правда оказалась нормальной вожатой, немного повернутой на бюрократии, но не настолько, чтобы это начало меня всерьез доставать. Она выслушала мой отчет о прибытии, выдала обходной, строго-настрого наказала подписать его в музыкальном кружке, медпункте и где-то еще — и на этом ее организаторские функции закончились, чему я была только рада. С кружком получилось просто — я и без того проводила там в компании Мику большую часть времени, а на остальные пункты назначения времени вчера как-то не нашлось. Но не похоже было, что вожатую это особенно заботило: она только на утренней линейке проговорила скороговоркой, что пионер — всем ребятам пример и должен проявлять собранность, и больше к этой теме не возвращалась. Да и вообще Ольга явно не перерабатывала: постоянно лежала в гамаке рядом со своим пустующим домиком, или на пляже под зонтиком, да книжки читала. С Мику мы очень быстро стали не разлей вода. На первый взгляд она могла показаться молчаливой, как индеец, и замкнутой, как граф Монте-Кристо, но за этой броней скрывалась удивительная девочка — честная, умная, с чистой и светлой душой. Она знала английский и писала стихи, а еще разбиралась в музыке получше любого Азнавура, да и играть умела, кажется, даже на чашке. А как она пела! Мику не признавала рок и совершенно не ценила панк-культуру, так что мои отчаянные вопли и ее мелодичные проигрыши на рояле сочетались не вполне (да чего уж там — вообще не сочетались). Но это не мешало нам отлично проводить время: ходить на пляж или сидеть на пустой сцене, слушать радио и болтать о том о сем, смеясь и споря. С ней не всегда было легко, но обязательно интересно. — Музыкальный привет! — отсалютовала я, заходя в кружок. Мику кивнула, не убирая рук с клавиш, и продолжила музицировать. Она репетировала свое выступление перед вторым отрядом по случаю наступающего Дня интернациональной солидарности и единства, а я, похоже, прибежала слишком рано, хотя и успела по дороге заглянуть в библиотеку (заведующая мирно спала), и в медпункт (заперто, висит странная табличка «Пациентам вход воспрещен»). Можно было вернуться к себе в домик, где меня поселили с нахальной малявкой по имени Ульяна, или сбегать в столовую и стащить оставшуюся после завтрака булочку, или… Победила, как обычно, лень-матушка — и непоседа-Алиса, человек и метеор, живая легенда нашего беспокойного века, осталась на месте. Правда, через пять минут ожидания я уже успела подуть во флейту и уронить пюпитр, исследовать специальные стойки, на которых стояли гитара и арфа, и даже заглянуть в маленькую пустую нишу рядом с кладовкой, где в свое время хранился веник, швабра и мыло. Мику сносила мои рейды вдоль и поперек кружка с истинно восточным спокойствием, сосредоточившись на музыке. — Нет, Мику, не Юлий Цезарь ты! Не Юлий! — пожаловалась я, дергая струну на гитаре и пытаясь поймать какую-нибудь мелодию. Мику пожала узкими плечами. — Потому что не делаю несколько дел сразу? Схватывала она все молниеносно. — Ну да. И что стоит одновременно и играть, и разговаривать? — Я тоже так умею. Но не когда особо нечего сказать. — Тогда ничего не говори, — согласилась я. — Лучше сыграй что-нибудь для меня! Сама я с роялем не дружила категорически, могла только сбацать что-то вроде «Василек, василек…», но не больше. Девушка чуть улыбнулась. — «Мурку»? — Не знаю, согласна даже на Игоря Николаева! — Настроение у меня было отличное. Мику на секунду задумалась, а потом снова положила тонкие пальцы на клавиши и начала играть. Это походило на что-то из классики, вроде «Жди меня под смоковницей», только куда более щемящее и грустное. Я только ощущала некий ритм, большую светлую силу, пропитавшую пространство и сплетавшуюся в удивительную симфонию. Что-то нежное и удивительное таилось в том, как Мику играла, открывающее чистую и глубокую душу, и это мне показалось особенно красивым. Я завороженно следила за игрой ее пальцев и чувствовала одновременно и умиротворение, и странную симпатию к этой молчаливой и одаренной девочке. Я вспомнила слова, сказанные Мику, когда мы впервые пробовали сыграть вместе: «Просто поверь, что музыка — это ты. С твоего голоса начинают звучать все голоса мира». Хотя я всю жизнь играла на гитаре, но так и осталась несмышленой девчонкой, не способной выразить звенящую внутреннюю чистоту и прозрачность, что так легко удавалась Мику. Когда дело доходило до струн, я умела соединять пальцы и без всякого напряжения собирать новую мелодию. Но сейчас я чувствовала, что слушаю музыку, приходящую откуда-то издалека; видела, что она по-настоящему творит, спорит с миром, и, в отличие от меня, может проникать в глубину вещей, постигать их тайны… Эта музыка была как целебная вода для моей больной души. Я знала, что Мику талантлива, и, пожалуй, немного влюбилась в нее. За несколько дней, проведенных в «Совенке», эта девочка успела вплестись в мою жизнь и вытеснить из нее печальные мысли, словно какая-то невидимая сила, не дающая мне полностью погрузиться в них и властно выталкивающая на поверхность. Прежде такого со мной никогда не случалось. Музыка смолкла. — Ты офигенно играешь! — воодушевленно оценила я. — Нужно будет нам вокально-инструментальный дуэт организовать, да концерты устраивать — все мальчишки наши будут! Кстати, о мальчишках и вообще… Почему тут так пусто? Вроде как пионерский лагерь, а народу будто на кладбище — и в медпункте никого нет, и в библиотеке… — Тихий час, — коротко пояснила Мику. — Только обед закончился, теперь до четырех будет мертвая тишина. Вожатые за этим строго следят, дежурят на пляже или на пристани. Может, и Виола тоже там. — Виола — это кто? Мику тонко улыбнулась. Тогда я еще не понимала значения этой улыбки. — Наша медсестра. И не только. — «Не только»? Вожатой, что ли, подрабатывает? — я уже молола что-то на автомате, не думая. Мозг выловил нужную последовательность: «Медсестра — подпись — пристань» и прекратил сбор информации. — Тогда, раз ты еще занята, я сбегаю подписать этот дурацкий обходной лист, а то Ольга на меня уже нехорошо смотрит. Увидимся позже, ладно? Мику не стала объяснять. Хотя… скажи она тогда правду, я бы все равно не поверила. *** Тропинка до пляжа будто сама собой прыгнула мне под ноги, и я понеслась по ней, словно потерявший управление трактор. Стиснутая деревьями тропка извивалась и петляла, но впереди уже был виден рыжий песок и голубая лента реки, на которой играли мелкие волны. Вокруг темнели тени от деревьев, в кронах дрожал ласковый ветерок. Я вбежала на пляж, по инерции влетела в теплый песок и с облегчением перевела дыхание. Мику была права, здесь оказалось совершенно пусто: видать, вожатые бдили на совесть. Над головой висело ласковое небо с приклеенными к нему далекими чайками, у того берега виднелись заросшие камышом зеленые острова, и все это выглядело настолько сказочным, и вместе с тем естественным, что на душе у меня вдруг стало приятно и легко. И я подумала, что никогда не видела ничего прекрасней этого летнего пейзажа на безмятежном берегу, и никогда не улыбнусь так спокойно этому солнечному дню, как сегодня. Слева одиноко чернели мостки пристани, яркий шезлонг… с одинокой женской фигурой. Бинго! — Я извиняюсь! — громко сказала я, подходя. И тут произошло что-то странное. Я могла бы поклясться, что женщина не пошевелилась, вообще никак не отреагировала на мои слова — но верхняя, откидная часть шезлонга вдруг щелкнула и встала вертикально. Вот только Виола — если это, конечно, была она — даже пальцем для этого не пошевелила! Правда, долго я над этой странностью не думала: солнце слепило, как прожектор, от воды отражались тысячи бликов — я вполне могла ошибиться в этом магическом мерцании. Виола повернула голову; я подошла ближе и впервые смогла рассмотреть медсестру «Совенка» как следует. Красивая она была просто до обалдения. У нас и в школе были фигуристые училки, но до Виолы им было как пешком до Луны. Длинные стройные ноги, широкие бедра, осиная талия, идеальная грудь, едва прикрытая купальником-бикини — а уж красота ее лица была подчеркнуто ослепительной и порочной. Черные как уголь волосы будто вбирали солнечный свет, оттеняя гладкую белую шею. Я поняла: несмотря на то, что она была уже дама в возрасте — двадцать семь или даже двадцать восемь — Виола привыкла к тому, что ей восхищаются. Более того, она стремится, чтобы ей любовались. В ней не было фальши — но в то же время все было живо, безжалостно телесно и вызывающе бесстыдно. Виола видела меня насквозь: она подождала ровно столько, чтобы я успела рассмотреть и оценить ее шикарные формы, а потом сдвинула на лоб очки и уставилась на меня своими разноцветными глазами. — Слушаю тебя, пионерка, — спокойно сказала она. — Это… — с трудом опомнилась я. — Я недавно приехала, мне надо обходной подписать… Виола кивнула. Вокруг было совсем тихо, только гудел где-то на берегу шмель, да вода плескалась о днище лодки, привязанной к мосткам. — У меня сейчас обеденный перерыв и солнечные ванны. Подойди через часок в медпункт. Она перевернулась на живот, положила голову на руки и словно забыла про меня. Ее загорелые узкие икры вызвали у меня очередной завистливый вздох, а круглые лоснящиеся ягодицы заворожили своим совершенством. — Я хотела все побыстрее закончить, — сказала я грубовато. Черт, на самом деле мне просто хотелось побыть на старом скрипучем причале под ярким солнцем, с этой странной медсестрой в совершенно не медсестринском купальнике. У меня всегда так получается: чем больше я хочу что-нибудь сохранить, тем грубее себя веду. Наверное, для этого идиотизма даже есть красивое медицинское название. — Может, вы прямо здесь все подпишете? Виола подняла голову и подарила мне еще один взгляд. Именно подарила: по всему было похоже, что ее внимание стоит дорого и доступно не каждому. — Послушай, пионерка… — сказала она мягко, но с какой-то непонятной ноткой в голосе. — Когда мы смотрим на безмятежную гладь моря жизни, то не замечаем ни одного пятна на ее нежной белой поверхности. Мы думаем, что ей нет конца и края, что она вечна и безгранична. Но, к сожалению, для многих это море очень быстро превращается в иссыхающий грязный ручеек. А все потому, что они не знали, когда нужно остановиться. Не разочаровывай меня, Алиса. — Э-э-э… — сказала я. Это было похоже на угрозу, только очень красивую. Как это вообще работает? И разве персонал лагеря может запугивать отдыхающих? И откуда она узнала мое имя?! — Уже лучше, — кивнула Виола. — Кстати, я не имею права подписывать твой обходной просто так. Предполагается, что до этого я проведу медицинский осмотр. Раздевание. Пальпация — что значит «ощупывание». Ты точно хочешь, чтобы это случилось прямо здесь? — Нет… я… — этот разговор точно вел куда-то не туда! — Я так и думала. Что ж, тогда до встречи через час. И здесь случилась вторая странность. Я вдруг почувствовала, что меня не слушаются ноги. Но не так, как бывает, когда выпьешь портвейна и не можешь пройти по прямой — там проблема больше в голове, а не в ногах. А здесь… они как будто зажили собственной жизнью: я не хотела никуда идти, но ноги, видимо, считали иначе. Они сами, без посторонней помощи и управления, развернули меня спиной к шезлонгу. Я попробовала упираться, но это было как бежать, стоя по шею в снегу. Против своей воли я стала медленно удаляться от шезлонга. С каждым шагом ноги несли меня все быстрее. — Хорошая девочка, — донеслось из-за спины. Да что вообще происходит в этом лагере? *** — Она ведьма, — кратко пояснила Мику. Мы снова сидели в клубе, и я никак не могла поверить в то, что не сплю. — Или экстрасенс, не знаю… Но «ведьма» проще. Все сразу понимают. — Подожди-подожди… В каком смысле? Она гипнотизировать умеет? Внушает людям, создает иллюзии? — Не совсем. У тебя что-нибудь странное случилось там, на пляже? Я вспомнила шезлонг, и непослушные ноги, и эти совершенно неприличные мысли насчет ее красоты… Правда, мысли все-таки были, скорее всего, мои. — Вроде того, — коротко сказала я. Мику кивнула. — Со всеми случалось. Виола это умеет: поставить себя. А заодно и тебя тоже. На место. Заворожить, навязать, заставить — как в той песне, знаешь? И Мику, прикрыв глаза, напела по-английски: О, бедный путник, не заходи в гости к ведьме! Ее лачуга стоит на болоте, среди блуждающих огней, Ей прислуживает бородатый грифон и черный кот, А пища пахнет колдовскими травами и дыханием бездны. И каждый вечер на косогоре меж высоких дубов Я сижу теперь на пороге своей хижины и внимаю Волшебным песням странника-чародея О далеких землях и островах среди синего моря. — Красиво, — оценила я. — А дальше есть? — Есть, но я не помню: это средневековая английская песня, очень сложная. — Ладно уж, не оправдывайся… Так что, Виола тут всем заправляет, что ли? Установила свой ведьминский порядок и помыкает честным народом? Мику покачала головой и отчего-то помрачнела. — Нет. Ей это не нужно. Просто занимается своими делами… и иногда помогает. — В каком смысле помогает? — По-разному. Если ты что-то потеряла, например — она может подсказать. Или болезнь вылечить. Или от плохого сна заговор сделать. — И что, это работает? — я хотела усмехнуться, но вышло не очень. Лицо у Мику было слишком уж серьезное. — Если она хочет, чтобы сработало — работает. Но у Виолы часто бывает плохое настроение, так что… — Предсказания не сбываются? — хихикнула я. Мику, конечно, славная, но иногда как напридумывает страшилок — голова пухнет. — Не обязательно предсказания. Одного мальчика, Толика, здесь все доставали за лишний вес. Он пошел к Виоле и попросил средства для похудения, и чтобы от него, наконец, отстали. — Дай угадаю: он похудел настолько сильно, что его больше никто не видел? Мику вздохнула, шуточка ей не зашла. — Не совсем… Но теперь Толик всегда сидит в столовой один. — Мику закусила губу. — Послушай, Алиса, я просто советую тебе ни о чем ее не просить. И даже не говори ничего такого, что можно понять как просьбу. — Почему? — Я же говорила, Виола, она… ни добрая, ни злая. Все ведьмы такие. Но иногда ей приходит в голову пошутить, и, как всегда бывает с нелюдями, шутки ее не особенно хороши. По крайней мере, то сонное заклятие на Женю наверняка не стоило накладывать… Черт его, знает, что она имела в виду. И тут, как оказалось потом, мне пришла в голову худшая за все мои семнадцать лет идея. Я сказала: — Знаешь, что? А пошли к ней вдвоем! *** Дверь медпункта на этот раз оказалась открыта, а изнутри доносилось негромкое пение: Но что это за песни! — их ни один певец еще не слыхал… Баллады странного народа, который люди, по-моему, Остереглись бы даже разбойниками звать. Я люблю эти песни… я вижу в них отблеск прежних дней И как будто слышу скорбь прадедов сквозь грозной бури зарю… Украдкой я прилежно их слушаю, счастливый и спокойный, Но стоит мне только запеть, и зазвучит во мне их слово, Что сливается в одно целое с пеньем других голосов; И сливается с говореньем всех волн необъятных вод, И жизнью дышит тех веков далеких, которые ныне Уходят от нас. — Это та самая песня… — растерянно прошептала Мику. Она кусала губы, будто случилось что-то, приятность чего сомнительна. — Ее завершающая часть. Виола слышала нас все это время! — Да нет, просто слова хорошие — вспомнила молодость! — донеслось изнутри медпункта. — Вы входите, пионерки, входите. Мы вошли вместе, взявшись за руки, как персонажи детской сказки — Мику отчетливо не нравилось происходящее, но она не колебалась. Хорошая она все-таки девчонка. Настоящий друг. Виола в расстегнутом белом халате сидела за своим столом, вытянув длинные ноги вбок. Ну, хоть не в купальнике. — Алиса и Мику, — промурлыкала она тоном кота, смахнувшего крышку с банки со сметаной. — Какая прелесть. Сдружились, значит. — Мне только подписать обходной, — сказала я, держа в памяти отчаянные слова Мику. — Больше ничего, только это! Виола шутливо погрозила мне пальцем. — Ц-ц-ц! Нехорошо обманывать старую забывчивую женщину. Подпись будет только после осмотра. Мы же так договаривались, верно? Черт! Я все еще надеялась, что медсестра (или кто она там?) просто шутила. Мику была права: шутки у ведьм неизменно полный отстой. — Я, наверно, выйду, — торопливо сказала Мику, но Виола повелительно протянула руку, и девушка остановилась. — Что за глупости. Зачем же было приходить? Да и Алиса, я уверена, будет рада перед тобой раздеться. Нет ничего зазорного в том, чтобы оказаться голой перед подругой, вы уже тысячу раз так делали в своей жизни, кроме того, здесь нет мужчин, и никто не увидит, а значит, и позора от этого не будет никому… Правда ведь, Мику? — спросила она, внимательно глядя на девушку. Та уставилась в пол и не ответила. А мне вдруг стало гораздо легче: злость и настороженность испарились, будто их и не было, а в голове осталось только размеренное «никто не увидит, никакого позора, никто не увидит…» Я решительно стянула с себя рубашку и повесила ее на спинку стула. За ней на кушетку отправилась юбка и гольфы. Последними я скинула шлепанцы и оставила их на полу рядом, а пионерский галстук повязала на запястье, чтобы потом не забыть. За моей спиной что-то звякнуло, и я с удивлением поняла, что уже с минуту стою почти раздетая, в одном белье, а мой затылок гладят холодные пальцы Виолы. — Закрой один глаз, посмотри на табличку в углу, — послышался голос. — Видишь последнюю строчку? — Вижу… — прошептала я. Эта магическая ласка смущала меня, но в то же время… нет, не могу объяснить. — Ты не смотришь куда я сказала, — упрекнула меня Виола. — Впрочем, это тоже хороший результат. Теперь проверка слуха… Ее дыхание снова обожгло мне шею. Положив руки мне на плечи, женщина прошептала: — Ничего не бойся. Здесь тебе не причинят никакого вреда… если только сама не попросишь. Нежные пальцы прошлись по шее, поглаживая и лаская. Я перестала дышать. В этом было какое-то странное волнующее очарование… — Признаков шейного остеохондроза не обнаружено, — промурлыкала Виола. — Это хорошо. Это приятно видеть. Она провела ладонью до лопаток и ниже. По коже побежали мурашки. Повинуясь ее страстной и требовательной силе, я выгнулась навстречу ее пальцам, и от этого сладкого головокружения у меня потемнело в глазах. — Аномальное искривление позвоночника, в просторечии известное, как сколиоз, отсутствует. Воспаления межпозвоночных дисков при прикосновении не чувствую. Ее руки скользнули по моим бедрам. — Артроза тазобедренного сустава не наблюдается. Болезненных ощущений при движении нет… ведь правда? — Да… — хрипло подтвердила я. Ощущения были, но совершенно не болезненные. Виола хмыкнула, пошевелив дыханием мне волосы на холке. Затем, постукивая каблуками, обошла и присела передо мной на корточки — лицом прямо напротив моих трусиков. Снизу вверх на меня уставились ее бездонные глаза, мерцающие опасным огнем. — Осталось последняя проверка… — «Медсестра» сделала паузу. — Гинекологическая. Кресла в эту дыру, правда, не завезли, но можно ведь и без него… — Ну уж нет! — Колдовство спало, я тут же почувствовала себя намного лучше и решительно сделала шаг назад, к Мику. — Хватит с меня этих извращений! — А мне показалось, ты как-то неровно дышала… — Виола снова смерила меня долгим взглядом и на секунду задумалась. — Ладно, что ж я, совсем злодейка? Давай бумагу, подпишу. Она черкнула что-то неразборчивое. Я в это время пыталась застегнуть рубашку. Руки ходили ходуном, и пуговицы словно сговорились — не желали держаться в прорезях. — Да не мучайся ты, пионерка… — Виола выправила полы рубашки, завязав их на моем животе небрежным узлом. — Так будет удобнее. Уфф! Теперь я понимаю, почему сюда так редко ходят ребята! Интересно, она только девочек так осматривает, или и мальчишек тоже? — Ты хорошо держалась, — заметила «медсестра», смерив меня еще одним долгим взглядом, от которого почему-то стало жарко. — Не ныла, не смущалась, не скандалила… Мне нравится такой подход. Хочешь, в виде поощрения исполню какое-нибудь небольшое желание? — Спасибо, но мы лучше пойдем, — торопливо сказала Мику, потянув меня за руку. — Мику, да ладно тебе! — У меня с души словно камень свалился. Странный, конечно, опыт получился, но все уже закончилось, и через секунду мы покинем это место. Что у нее попросить? Как насчет бутылки ситро, или чего-то в этом роде? — Не будь такой скучной, это же не мы, а Виола сама предлагает! — Она не… — Мику застонала от разочарования. — Она специально это сделала! Теперь кто знает… Медсестра широко улыбнулась. — Слишком долго думали, милые мои девочки. Исполняю высказанное желание по своему выбору! — Но я ведь ничего не сказала… — пробормотала я. Возможно, Мику была права, когда просила поменьше говорить с Виолой. Но я и правда ни о чем ее не просила. Кроме, разве что… — Виола, подождите! Я ничего не хочу! Я отказываюсь от желания! — Оно было не твоим, пионерка… — ухмыльнулась Виола еще шире. В глубине ее оранжевого глаза что-то мелькнуло. Что-то живое, но совершенно нечеловеческое. По воздуху прошла горячая волна. Все вокруг замерло. Волосы у меня встали дыбом. Мику застыла на месте. Только частое дыхание показывало, что она не превратилась в соляной столб, или что там случилось на старости лет с женой Моисея? — Я не трогала центры творчества, мысли и воспоминания, — спокойно сказала Виола. — Это было бы нечестно. Что же касается «скуки», которая так тебя раздражала… Мику вздрогнула и гневно уставилась на ведьму. — Ну и зачем было такое делать? Я же просила ничего не делать, зачем было начинать! Алиса! Я же тебе заранее говорила, чтобы ты даже не думала ничего просить, никаких вопросов или предложений — неужели непонятно, что она все, что угодно, может понять в свою пользу! Я опешила. А Мику, моя всегда молчаливая подруга, продолжала сыпать фразами, в которых с каждой секундой оставалось все меньше смысла, и этот поток все лился и лился, без конца и без пауз, и в глазах девочки все больше появлялось тоскливого ужаса и едва сдерживаемого отчаяния. — Я же говорила — ни о чем ее не просить, не просить, я же просила! Все понимаю, но разве ты не знаешь, что самая большая ошибка, которую можно сделать при разговоре с такими, как она — это к ней обращаться? Ну почему, почему я стала вот такой? Я как будто пытаюсь сказать одно слово, а вместо этого выдаю двадцать пять! Это теперь все время так будет? Алиса? Виола? Виола, пожалуйста, скажите, что это ненадолго, на пять минут, ну или на час, но не навсегда же? Скажите, что это не навсегда! — «Всегда» — это очень долгое слово, — задумчиво сказала Виола. — Помню, один мудрец с берегов Ганга все выспрашивал у меня его значение… — Я же так свихнусь, я не могу замолчать, у меня голова уже гудит, как колокол, и я ничего не могу с этим сделать! Алиса! Пожалуйста! Нет, честное слово, я не буду просить вас больше ничего не делать, честное слово! Я не знаю, что мне делать, я схожу с ума! Виола, не уходите! О Господи, я только что разговаривала с ней сама! И даже этого не заметила! Ну, почему, почему я стала вдруг такой глупой? Мику повернула ко мне лицо, по которому текли слезы, сделала шаг назад, потом еще. Распахнула дверь и выбежала наружу. Сдавленные причитания затихли в солнечном шуме лагеря. — Ну и ну, пионерка, — протянула Виола, глядя на меня почти плотоядно. — Похоже, тебе понадобится новая подруга. Есть у меня на примете одна — тоже рыжая, как морковка, и шкодливая — ужас. Мелковата, правда, но… — Спасибо, я как-нибудь сама разберусь! — Я вышла в распахнутую дверь с гордо поднятой головой. Оглянулась всего однажды, метрах в двадцати. Виола так и стояла там, посреди своего кабинета, красивая и задумчивая, не добрая и не злая, всемогущая ведьма — совсем-совсем одинокая. Стояла и смотрела на меня. Я отвернулась и ускорила шаг: нужно было выяснить, как там Мику. И ноги у меня, к вашему сведению, ни капельки не дрожали.

***