Ведьминские штучки

Париж 1745 года был странным местом. Людовик XV, кажется, не пользовался любовью в народе, потому что народ роптал. Маркиза Помпадур вошла в силу, и во дворцах гремели роскошные балы, но театры, оперные залы и ярмарки пустовали, а оранжевые и красные розы в королевских садах пахли смертью. В бедных кварталах хозяйничали банды головорезов, по улицам шатались калеки, и на пригородных дорогах стало беспокойно. Разумеется, мне это нравилось. Последние годы я плотно сотрудничала с французской тайной службой, «Королевским Секретом», а в мутной воде ловить нужную им рыбу всегда легче. Я познакомилась со шпионскими интригами, отравлениями и убийствами еще во времена Третьего крестового похода, но зеленая Франция пришлась мне по душе куда больше безводных пустынь и обезумевших от жары скорпионов. Люди здесь были образованней, а климат мягче. То есть мне так казалось до нынешней весны. Май выдался сырым и дождливым. Я скакала быстрой рысью по узким парижским улочкам и шепотом ругалась. Война за австрийское наследие на севере шла ни шатко, ни валко, и в какой-то момент я размечталась, что проведу во Фландрии преотличное лето. Как бы не так! Французы проявили совершенно несвойственный им героизм, расколотили сводную армию англичан и голландцев, и из-за этого всю ночь и утро я провела в седле. Военный министр д‘Аржансон решил, что людям канцлера де Мопу стоит знать об исходе битвы и падении крепости Турне — вам эти имена вряд ли что-то скажут, но тогда это считалось очень важным для Франции. Для меня же важным было только то, что жутко болели бедра и попа. А теперь еще и погода!.. В общем, сейчас, по прошествии двух с половиной столетий, я могу сказать откровенно: в том, что тот паренек едва не попал под мою лошадь, была моя вина. Но и его тоже: я торопилась и вообще не обязана была смотреть по сторонам. Тем более, что купол коллежа Мазарини, мимо которого я проезжала, буквально притягивал взгляд. Куда уж там смотреть на скучные булыжники и грязь… — Черт возьми! — послышалось снизу. Моя буланая кобыла по кличке Каспартина коротко заржала. Я отвлеклась от разглядывания серого парижского неба и обнаружила, что на мостовой в окружении разбросанных листов бумаги ворочался какой-то мальчишка. — Сударь, вы дьявольски неуклюжи! Он принял меня за мужчину. Смешно, но оправданно: я была в темно-синем замшевом охотничьем костюме, темно-сером плаще с капюшоном и сидела в седле по-мужски прямо. Впрочем, я была не в том настроении, чтобы прощать юнцов, осмелившихся дерзить оперативникам короля! — Вы хотели сказать: «Ваша лошадь дьявольски неуклюжа», любезный? — переспросила я, возвышаясь над ним. — Или, возможно, намеревались и вовсе промолчать? Парнишка поднялся и теперь откровенно разглядывал меня, вытирая испачканные руки о полы недешевого камзола. Это был молодой человек среднего роста с мягкими чертами лица, довольно тщедушный. Лет ему, вероятно, было не больше шестнадцати. Школяр из коллежа? — Прошу прощения, мадемуазель, — усмехнулся он. У него был высокий, но довольно приятный голос. — Цицерон был прав, говоря: cujusvis hominis est errare, человеку свойственно заблуждаться. Теперь я вижу, что ошибочно адресовал свои проклятия девице. И девице не вполне воспитанной, ибо «любезным» допускается называть только людей низкого происхождения, коим я, вынужден признаться, ничуть не являюсь. Неужели люди канцлера не могли подождать? Подробности победы у Фонтенуа никуда не денутся, а у меня здесь, кажется, наклевывалась история поинтереснее. Я соскользнула с лошади; сапожки влажно чавкнули по парижской грязи. О боги, когда в этом городе наведут хотя бы какой-нибудь порядок?.. — С другой стороны, разумеется, — продолжал паренек, — вас отчасти извиняет то, что мы не были должным образом представлены друг другу. Таким образом, вы, вероятно, не в полной мере осознаете, с кем имеете дело. — В самом деле? — удивилась я. — И кто же вы, незнакомец? Герцог де Ришелье? Граф Стенвилль? Дофин Луи Фердинанд? Принцесса Мария Луиза? Пожалуй, с принцессой я переборщила — черты лица паренька, хотя и мягкие, не несли на себе печати женственности. Такой тип мужчин редко нравится девушкам — они любят роковых и надменных красавцев — но заводит крепкие семьи. Парнишка приосанился. — Шарль-Женевьев-Луи-Огюст-Андре-Тимоте д‘Эон де Бомон! — выпалил он с легким полупоклоном и плохо скрытой гордостью. Словно длинное имя делало его важнее и выше. Выше меня! Смешно. — Виолетта д‘Орей, — улыбнулась я, намеренно использовав самое краткое имя. Шарль нахмурился. — И все? — Еще я дочь маркиза Лерайе, — я улыбнулась еще шире. — Вам это о чем-нибудь говорит? — Какой-то мелкий дворянин из Аквитании? Homo novus? — Не совсем. Вы совсем не изучали древнюю историю? Никогда не слышали о Малом ключе Соломона? Лемегетоне? Гоэтии? — По совести сказать, — пробормотал де Бомон, — большую часть этих занятий я дремал… Впрочем, — его голос обрел твердость, — я совершенно не понимаю, какое отношение это имеет к нашему положению. — По всей вероятности, никакого, — согласилась я, заскучав. Нынешнее поколение совсем, видимо, не склонно было припадать к мудрости предков. В былые времена дела обстояли совсем иначе, и многие короли ползали бы сейчас в грязи, заслышав мое имя… — Итак, мы представились, обменялись любезностями и выяснили, что вы весьма дурно осведомлены об истории своего мира. Ничего нового. Сейчас я намереваюсь снова оседлать мою верную Каспартину и направиться по крайне важным делам, а вы — если вас не затруднит, шевалье д‘Эон — постарайтесь больше не бросаться ей под копыта. Паренек смерил меня долгим взглядом и неожиданно покраснел. — Что ж, инцидент исчерпан, мадемуазель д‘Орей, — пробормотал он. — Вот только… — Что еще? — Быть может… в знак примирения вы бы подарили пострадавшему от вашей безжалостной Каспартины совершенно невинный поцелуй? Ах он хитрец! Вот и верь после этого людям! — Не слишком ли вы молоды, шевалье, — процедила я, едва удерживаясь от хохота, — чтобы требовать с едва знакомых девушек поцелуи? — Однако же, — ответствовал юный нахал, — как выражались многомудрые римляне, carpe diem, то есть «лови момент». А Теренций — славный, должно быть, парень — сказал и того лучше: humani nihil a me alienum puto, ничто человеческое мне не чуждо. Кроме того, рекомая девушка вовсе не выглядит оскорбленной, скорее наоборот… — Вы правы, девушка спокойна, — сказала я. Когда-то я была лично знакома с Теренцием и убеждена, что он говорил это по совершенно иному поводу. — И спокойствие это основано на том факте, что святая католическая церковь решительно не одобряет плотских контактов молодых шевалье с девицами, которых она считает ведьмами. — О! Так вы заняты колдовством! Что ж, это еще удачнее! — обрадовался Шарль. Я поняла, что сглупила. В шестнадцать лет встреча с ведьмой — просто еще одно приключение, вроде описанных у его тезки в «Сказках матушки-Гусыни». — Погадайте же мне, таинственная мадемуазель Виолетта, прозрейте мое будущее! — Не боитесь? — уточнила я. — Шарль де Бомон не боится ничего! Он протянул ладонь. Что ж, просьба была выражена недвусмысленно — и я сделала шаг навстречу Шарлю, легким движением взяла его руку, поймала ритм сердца, остановила движение зрачков, получив полный контроль. Я отразилась в его душе и увидела своей силой будущее этого мальчишки… впрочем, не такого уж мальчишки, ему было уже семнадцать… Провидение — это очень просто. Ты будто стоишь на берегу медленной реки, собираешь в таз кучу разного хлама, бросаешь получившуюся посудину в воду и смотришь, куда ее понесет течением. Иными словами, будущее человека почти всегда определяется лишь его характером и способностями, и редко-редко бывает так, что особенно непоседливый авантюрист сумеет шагнуть дальше и выше — образно выражаясь, сам прыгнет в таз и начнет грести. Вот только де Бомону было суждено именно это. Через тридцать лет он — к тому времени знаменитый дипломат и умелый воин — убедит короля отправить его за далекие моря, где присоединится к какой-то крупной заварушке. В тех краях, на войне и за столом переговоров, он покроет себя неувядающей славой, и важный чиновник вручит ему золотую медаль за «мудрое и энергичное командование Континентальной армией» перед рукоплещущей толпой. Бригадный генерал Чарльз Т. Бомонт — что бы это ни значило! Жена, двое детей, поместье среди белых яблоневых садов, почетная старость, памятники и бюсты, абзацы в учебниках истории… Что это за армии, что за земли, что за люди? Понятия не имею. Я не вижу будущее всего мира, эта сволочь слишком велика. Но когда гадаешь для дюжины человек и видишь, что все они погибнут через десять лет от рубленых ран, начинаешь подозревать, что в то время будет происходить что-то неприятное. Косвенные улики, ребята. Вот так же было и здесь. Я видела все глазами Шарля, но ни единого образа сверх того. Таков дар ведьм. Но прозреть чужое грядущее — детские шалости, которым может обучиться любая гадалка. Это как продышать окошко в заиндевевшем стекле. Подлинное же искусство — распахнуть окно, спрыгнуть в зимний сад и вылепить в нем снеговика. Изменить чужую судьбу, переписать ее набело. Зачем? Азарт коллекционера. Редко удается встретить по-настоящему выдающихся людей, и соблазн поиграть их жизнями слишком велик. А уж такая случайная удача, этот мило нахальный мальчик, буквально сама напрашивалась на какую-нибудь невинную шутку. И я не устояла. Не выпуская ладони Шарля из левой руки, я правой обвила его шею, притянула к себе и поцеловала. Не чопорно, в закрытые губы, как делают девушки из приличных семей, и не жадно и грязно, словно шлюха из портового кабачка. Нет. Медленно и нежно, словно нарочно растягивая удовольствие, чтобы он запомнил меня навсегда. И я тоже запомнила его. Теперь он весь был во мне: все прошлое, все настоящее. И все будущее. — Ты проживешь долгую и одинокую жизнь, — прошептала я, мысленно добавив к словам целую череду рун: Хагал, Турс, Наут, Дагаз и Ансуз. Длинный ряд и сложное плетение, повторяющееся и симметричное — то, что надо, работа истинной ведьмы. — Тебя всегда будут принимать за женщину, когда нужно будет выглядеть как можно более мужчиной — и наоборот. Твое имя останется символом вечной загадки. Ты посетишь много удивительных стран, и умрешь в женском облике вдали от родных берегов — нищий и всеми забытый. Такова отныне твоя судьба, Шарль д‘Эон де Бомон. Слова были сказаны; они повисли в воздухе, как тяжелые латунные письмена, навсегда обретя форму и наполнение. Шарль открыл глаза и уставился на меня с недоумением и испугом, словно увидел перед собой страшного и неотвратимого врага, побледнел и обхватил голову руками. Мое предсказание уже начало воплощаться: белокурые волосы парня стали чуть длиннее и завились кокетливыми колечками, а на веках синих глаз появились романтичные тени. Или мне показалось? Не знаю. Ведьмы так же подвержены силе своих слов, как и все остальные. Я улыбнулась, сделала шаг назад и одним движением взлетела в седло. Каспартина прядала ушами и фыркала: происходящее ей не нравилось. — Прощай, милый Шарль! Не в добрый час ты встретил меня, но… это тоже была твоя судьба. Sint ut sunt aut non sint — пусть все будет как есть, или не будет вовсе. Видишь? Я не повторяю чужие изречения: я придумываю свои. Мальчишка (впрочем, мальчишка ли? я уже не могла быть уверена) не ответил, и я пришпорила лошадь. Мой путь лежал на окраины, а дальше — в Версаль. Париж был как погасшая звезда: усталый, грязный и совершенно не весенний. Улицы были запружены каретами, нищими, солдатами и беженцами из дальних провинций, а лавки и мастерские постепенно уступали место борделям и помойкам. Казалось, в воздухе висит волна усталости, а по мокрым улицам плывет отражение последних дней — безумная скачка сквозь ночь и мрак, разочарование, мрачный город и обрывки афиш на мостовой… Но вся жизнь — как дождь, который становится сильнее, а небо темнее, и день уходит. Каспартина шла неспешной рысью, и новый мир, который я создала только что, наступал мне на пятки.

***