Ведьминские штучки

Спецлагерь «Совенок», 1956 год. — Виолетта… Церновна… Коллайдер? Кадровичка оторвалась от фальшивого резюме и смерила меня критическим взглядом. По нему было сразу ясно, что она думает и обо мне, молоденькой безмозглой фифе, моем неясном происхождении, и вообще о том, чего от меня можно ожидать в «Совенке». Ничего хорошего — говорил этот взгляд. Для разнообразия, она была совершенно права. — Возраст: двадцать два года, место рождения… Это отца у тебя, получается, как звали? Ну вот, я же говорила. Борьба с безродным космополитизмом завершилась тем, что космополиты обрели наконец-то родину, но особо бдительные товарищи предпочитали не снижать накала. А ну как в область воспитания детей прокрадется замаскированный враг с недобрыми намерениями — что тогда? — Церн, — я мило улыбнулась и в очередной раз соврала: — Это латышское имя. У меня папа из предместья Риги, из Царникавы. Поэтому такая ситуация. — Ну да, из-под Риги… — пробормотала эта милая женщина, снова погружаясь в изучение моей липовой биографии. — И Коллайдер — тоже, наверно, чисто литовская фамилия? Мне ничего не стоило бы вывернуть ей мозг наизнанку, внушить, что я ее лучшая подружка, или дочь, или давно потерявшаяся в роддоме младшая сестренка. Того проще — просто заставить подписать заявление о приеме на работу, а потом аккуратно стереть память. Или неаккуратно… какое мне дело до этой негодяйки? С другой стороны, зачем? Часто ли вас раздражает конкретная частичка краски на в целом уродливо выкрашенной стене? Человечество уже давно не внушало мне ни малейшего доверия, и смысл обрушивать свой гнев именно на кадровичку ускользал от моего понимания. Но гнев гневом, а проучить нахалку было необходимо. Поэтому я закрыла на секунду глаза и прошептала: «далет, меем, хе!» — Что? — не поняла женщина. Я не стала объяснять. Ассирийские знаки очень древние, простые и мощные — и именно поэтому могут проявить себя совсем не так, как задумывалось. Один мой знакомый как-то остановился в пустыне перекусить — а в результате накормил уйму народу лепешками с рыбой, которую все равно было некуда девать. В общем, я ничуть не удивилась бы, если бы дверь в кабинет распахнулась, и внутрь с шумом затекло содержимое какого-нибудь бассейна. Но все прошло гладко: в ушах свистнул ветер, и вуаля! — мы обе оказались по щиколотку в песке на берегу тропического острова. Совсем рядом застенчиво и беззубо плямкал прибой, а ослепительно белый песчаный пляж так медленно уходил под воду, что это бирюзовое великолепие тянулось вглубь сколько хватало глаз. С другой стороны стеной вставал лес пальм, но не одинаковых, а словно бы разных сортов, светлее и темнее, с узкими листьями, и совсем широкими, словно лопата… я никогда не разбиралась в ботанике. Интересно, куда нас занесло? Юго-Восточная Азия? Индия? Какая-нибудь Суматра? Жаль, с географией у меня тоже были большие проблемы. — Ой… — сдавленно послышалось из-за спины. Да, верно, шалость-то еще не закончена! Я повернулась и едва сдержала улыбку: Женщина выглядела… ну, как корова на льду. Каблуки ее туфель по самую подошву ушли в мелкий сыпучий песок, на лице было написано полнейшее, незамутненное изумление, она без конца всплескивала руками и хватала соленый воздух, словно вытащенная из воды рыба. Да, все мы чувствуем себя неловко вне привычной стихии. — Что… что это? — слабо пробормотала кадровичка. Я сделала непонимающее лицо: — Что такое? — Где это? Где… я? Тут самое важное — держать лицо кирпичом. Действует безотказно. — О чем вы говорите? — О чем я говорю? — женщина снова взмахнула руками, словно пытаясь обнять весь мир. — Я говорю о… В эту секунду я развернула заклинание задом наперед, и все закончилось — мы мгновенно оказались в до боли знакомом скучном кабинете. Какой же тут отвратительный прокисший запах, оказывается! Только побывав на свободе, начинаешь ее ценить. — Об этом… — пробормотала кадровичка, диковато озираясь. Я продолжала молчать, лицом выражая легкую озабоченность и вежливое внимание. — Что произошло? — уже совсем слабо выдохнула женщина. Ну, отлично. Клиент дозрел. «Реш, хеет, тав, хе!» — пробормотала я тихонько — здесь было проще, эту комбинацию я часто использовала. После чего наклонилась вперед и доверительно сказала: — Я вижу, вам срочно требуется отдохнуть. Вы устали, дорогая… как вас? — Лиана… Ричардовна. — Прекрасное имя. Лиана Ричардовна, вы слишком много работаете. Вы переутомились. Понимаете? Ослабление памяти, которое я вызвала, работало безотказно. Глаза у Лианы уже помутнели: безумное приключение, в котором она едва не побывала, уже казалось чем-то нереальным, словно только что увиденный сон, когда ты проснулся. Ты понимаешь, что видел что-то необыкновенное… но детали ускользают, и через несколько секунд пережитое сложно даже выразить словами. — Я? — женщина наморщила выщипанные брови. — Да, да, наверное… — Галлюцинации на рабочем месте — тревожный симптом. Вам необходим отдых. Сразу после того, как вы закончите оформление моих документов. Бюрократия — это зло, пришедшее с загнивающего Запада, а мне, как честной советской труженице, уже не терпится начать работу! В общем, из канцелярии я вышла довольной, облизываясь, словно отведавшая сметаны кошка. А бедная Лиана Ричардовна, наверное, по сей день считает произошедшее странным сном. Если она еще жива, конечно. Мои шалости имеют свою цену. *** — Как вы понимаете… Виолетта, — с запинкой произнесла вожатая по имени Анна (по отчеству Семеновна, но отчество не обязательно, ей было едва за двадцать), — у нас в лагере контингент… специфический. — Я уже догадалась, — соврала я. Собственно, это было даже интереснее: с детьми я вообще редко имела дело, они не так склонны призывать демонов и искать помощи у ведьм; это удел более взрослых и отчаявшихся. Насколько мне известно, малолетки всегда предпочитали вызывать духов; впрочем, таких историй тоже немного, и все они скверно заканчивались. Но «специфический контингент» в детском лагере? Для сирот военных лет уже поздновато, разве нет? — Малолетние преступники, — выдохнула Анна каким-то извиняющимся тоном, словно поняла, что я не имею ни малейшего понятия о том, с чем столкнусь в будущем. — Вы же знаете, несмотря на съезд относительно культа личности, постановление тридцать пятого года все еще действует… Теперь и до меня дошло. Двадцать с лишним лет назад был принят даже по моим меркам довольно жесткий закон, по котором суду разрешалось осуждать детей, начиная с двенадцати лет, к реальным срокам, и даже приговаривать к расстрелу. Видимо, его до сих пор не отменили. Но какое отношение к этому имеет лагерь «Совенок»? Я так и спросила Анну, кстати. — Из соображений гуманности, — снова затараторила девушка, — некоторых осужденных краткосрочно отправляют к нам, где мы применяем к ним прогрессивные педагогические методики. Если даже после наших усилий в поведении ребят не наблюдается улучшения, их отправляют к местам отбытия наказания. Но бывает и иначе! Мы гордимся тем, что… Я слушала еще какое-то время, но потом заскучала. С одной стороны перспектива пообщаться с босоногими ворами и убийцами представлялась интересной; с другой — зачем мне стараться направить их на путь истинный? Люди не меняются, если не хотят: тысячи лет моей собственной жизни подтверждали это со всей определенностью. Анна все продолжала болтать без умолку — а мало что раздражает меня сильнее неумения вовремя заткнуться. Однажды в Италии восемнадцатого века я довольно бесцеремонно села на лицо такому болтуну: это было единственным способом заставить его язык принести хоть какую-то пользу. Джованни, кажется, его звали — а может быть, Джакомо. — В общем, я поняла: моя задача — внушить этим мелким преступникам, что нарушать социалистическую законность вредно для здоровья, — прервала я излияния вожатой. — Тут разночтений нет, имеется только один вопрос: где моя койка? — А… — чуть замешкалась Анна. — Пойдемте, я покажу. Мы обычно живем по двое, но Лиана Ричардовна почему-то выделила вам отдельный домик. — Мы с ней просто сразу отлично поладили, — улыбнулась я, следуя за своей провожатой. *** Первой подопечной у меня оказалась юная уголовница по имени Лена. Отец погиб на войне, мать умерла, воспитанием занималась тетка. Видимо, не перетрудилась, потому что в восемь лет девчонка сбежала от родственницы и прибилась к плохой компании. Сейчас ей шестнадцать, признана виновной по трем статьям: сто сорок шестая (нанесение побоев), сто шестьдесят вторая, пункт «в» — кража по предварительному сговору с группой лиц, и сто шестьдесят пятая (грабеж с применением насилия). Статей могло быть больше, но органы дознания старались не усердствовать, Хрущев не одобрял репрессии против несовершеннолетних. Вот она сидит напротив меня, Лена Тихонова, ковыряет обгрызанным ногтем в зубах. Плевать ей на меня, и на лагерь тоже плевать, перевоспитываться не собирается. Компания малолеток сделала из девушки настоящую бандитку. Может, ну их, эти прогрессивные методики, и на зоне ей будет не так уж плохо? Впрочем, все вздор: не родился еще человек, способный помешать мне добиться своей цели. Даже если эта цель откровенно нелепа — спасти указанного выше человека от заключения, например. — Что ж, Лена… — начинаю я, и взгляд зеленых глаз медленно перемещается в мою сторону. Девушка облизывает губы… и смачно сплевывает прямо мне под ноги. Я молчу. Не потому что поражена ее поступком, а потому что старательно сдерживаю желание превратить эту малявку в дождевое облако. Или в ночной горшок. Нет! В половую тряпку. И куда подевались все мои благие намерения? Лена ухмыляется. С ее точки зрения, я хоть и вожатая, но «локошница» — слабачка и рохля, неспособная постоять за себя. Мне плюнули почти что на туфли — а я сижу себе и помалкиваю. Нет, авторитета мне у нее не добиться. К счастью, мне он и не нужен. — Че заткнулась, начальница? — интересуется девочка. — Забыла, с чего начинала? — Нет, — качаю головой. — Удивляюсь просто. — С чего? — С тебя. Ты зачем сама на себя плюешь? Лена хмурится, непонимающе оглядывает себя… Ага! На ее белых лагерных тапочках виднеется отчетливый след слюны. Я картинно вскидываю брови. — Что за хрень… — бормочет Лена и встает. — Э! Толян, где ты там? Быстро намыль тряпку и тащи сюда! Она дарит мне последний взгляд, в котором все еще полно презрения, но есть и что-то кроме него. Легкая опаска. Неплохо для первого дня. *** Назавтра Лена решила поднять ставки. Я как раз взяла себе обед в столовой: ячневая каша, рыбная котлета, компот из сухофруктов и сдобная булочка, известная в просторечии как «калорийка». Собственно, только она и была во всем этом комплекте условно съедобной. Лавируя с подносом, я принялась пробираться через полный орущих и пихающихся воспитанников зал к дальнему столику. Мне даже это почти удалось, до заветного места, где можно было бросить якорь, оставалось каких-то десять шагов… Бум! В спину влетела очередная дерущаяся парочка, я потеряла равновесие и выронила поднос, который, словно планер, медленно полетел в сторону стола, роняя по пути тарелки и блюдца. Я упала на одно колено, но все же умудрилась не растянуться во весь рост; юбка, правда, задралась куда выше потребного, но когда это меня волновало… — Не ушиблись, начальница? Надо мной стояла ухмыляющаяся Лена. В прищуренных глазах плескалось нехорошее веселье. — Смотреть надо, куда идешь, иначе всякое случиться может… Некоторые так себе ноги ломали. — Ах ты дрянь… — наплевав на неспешность, я вскочила на ноги. Детвора прыснула в стороны от моего взгляда. Эта пиявка откровенно нарывалась. — Тихо-тихо! — в руках Лены сам собой образовался немаленький кухонный нож. — Не надо волноваться, Виолетта Батьковна. Просто шагай мимо… но оглядывайся. А то разное бывает, сама видишь. Развернулась и ушла. В ее глазах, наверное, это была победа. А в моих? Нет, я была слишком занята черчением в воздухе трех рун из Старого Футарка: Халгаз, Лагуз и Гебо. Вместе они образуют что-то вроде короткой фразы: «дарю тебе разрушение через воду, маленькая засранка». Ладно, про засранку там ничего не было, это я добавила от себя. Вообще-то эти руны куда лучше финикийского алфавита: можно сказать, что они более конкретны и потому способны выражать более тонкие оттенки значения. Хотя и здесь все зависит от, образно говоря, силы магического тока. Заряди я заклинание чуть посильнее, и Лена этим же вечером утонула бы в речке. Еще немного сильнее — она захлебнулась бы глотком компота за ужином. Или слюной, или каплей дождя. Тут надо понимать, что главное во всем этом — воля ведьмы, а она у меня крепче алмаза. В общем, если я все правильно рассчитала, то послеобеденное время у моей воспитанницы выйдет не слишком разрушительным, но веселым. *** Я как раз отдыхала у себя в домике, когда на пороге возникла донельзя озабоченная Анна. Похоже, ей казалось, что мы теперь подруги, а мне было лень разочаровывать эту молоденькую дурочку. — Э-э-э… Виола? Можно тебя так… Ты не знаешь, где наша медсестра? Я только повернула голову на тридцать градусов к двери, чтобы казалось, что мне есть дело до происходящего. — Я ее даже не видела ни разу. Вообще не знала, что тут врачи есть, это же детский лагерь, а дети обычно здоровее верблюда… А что, кто-то умер? — Нет, но… Лена Тихонова из второго… говорят ей очень плохо. Отравилась чем-то, наверное. Второй час из туалета не вылезает. — Ай-ай-ай, — посочувствовала я. — Это ей не медсестра, это ей толковая травница нужна, да только где ее найдешь сейчас — извели всех… Анна еще с минуту проторчала в дверях. Наверное, думала, что я воскликну: «Эй, это же моя воспитанница! Я должна быть рядом, быстрее веди меня к ней!», но ничего подобного не дождалась. Тогда она вздохнула и исчезла — все-таки отправилась разыскивать медсестру, наверное. Вообще-то Лене ничего особенного не угрожало: полежит пару часиков, попьет водички, подумает о своем нехорошем поведении… Впрочем, вряд ли подумает: не тот человечек, мстительный и злобный. Ну, пускай хотя бы сообразит, что не нужно со мной ссориться — уже хлеб. *** Она не сообразила, и вечером случилось то, что, конечно, должно было случиться. Когда после ужина я босиком прогуливалась по довольно милой лесной аллее, держа туфли в руке, кусты впереди внезапно зашевелились, и из них вылезла Лена. Внешность у нее была под стать появлению: спутанные иссиня-черные волосы закрывали лицо, белая рубашка испещрена грязными отметинами, одну сандалию девочка где-то умудрилась потерять. Напролом она по лесу ломилась, что ли? А в руках у Лены поблескивал уже знакомый кухонный нож. — Ты… ты что со мной сделала? — прорычала эта милая девочка, глядя исподлобья и потихоньку приближаясь. — Ты меня отравила… грёбаная ведьма! — О… — сказала я, аккуратно опуская туфли на землю — Ведьма, значит? Тогда, возможно, тебе стоит говорить со мной повежливей. Ведьмы опасны, и встречаться с ними в лесу детям обычно не советуют. Ты что, сказки не читаешь? — Сама ты… ребенок! — Лена согнулась пополам, прижав свободную руку к животу. То ли я правда не рассчитала сил, то ли медсестра здесь совсем никчемная. — А в сказках дети всегда… побеждают! — На то они и сказки, — улыбнулась я. Единственное, что меня волновало сейчас — это чтобы на аллее не показался никто третий. То, что я собиралась сделать, со стороны выглядело бы откровенно странно. Считается, что ведьмы любят заклинания, но это не так. Любая ведьма — это знаток и творец. А в чем радость использовать то, что уже придумали до тебя? Поэтому, если только есть возможность, мы стараемся создавать, а не повторять. Нет наслаждения выше, чем творить нечто невиданное под этим небом и солнцем, зная, что у шедевра может быть лишь один автор, и это — ты. Разве что секс… да и то не уверена. Но бывают и исключения. Редко-редко, но приходится признавать, что некоторые творения магов и ведьм из давно прошедших времен получились очень удачными. В этом случае не считается зазорным воспользоваться чужим мастерством. По крайней мере, я это себе так объясняю. Заклинание «Заколдованный сон» было как раз из таких — относительно недавнее, довольно сложное, и при этом очень мощное и эргономичное. Оно погружает жертву в нечто вроде комы, оставляя доступ к разуму открытым сквозь своего рода тайную дверь, чем может воспользоваться понимающая в этом деле ведьма. Я могла. И воспользовалась. — А? Что это? — непонимающе выдохнула Лена. С ее точки зрения, она в один миг переместилась из полутемной аллеи в унылый коридор с множеством закрытых дверей самого официального вида. Стены были по уровень шеи выкрашены краской цвета хаки, вдоль самих стен стояли неудобные фанерные кресла, а на потолке с гудением помаргивали новомодные люминесцентные лампы. Собственно, этот звук был единственным в пустом коридоре, залитым мертвенным белым светом. Ну, такое вот сознание у нашей Леночки Тихоновой, ничего не могу поделать. Хотя нет, постойте-ка… могу! — Добро пожаловать в твой мир, — почти ласково произнесла я, и внимание юной бандитки снова вернулось к единственной заслуживающей здесь внимания персоне. — Ты что, вкрай охренела, тетя? Откуда взялся этот гнилой подвал? Что за хрень вообще тут… — Ц-ц-ц, — покачала я головой. — Народ и партия как один выступают за здоровую самокритику, но всему же есть предел. Кроме того… — Что ты несешь, сука?! — Помолчи! — повысила я голос. — И слушай… Лена для разнообразия послушалась. И почти сразу на ее злом и не очень-то красивом лице отразилось непонимание. — Что это такое? Теперь его стало хорошо слышно: непрекращающееся механическое постукивание с каким-то металлическим скрипом. Раньше звук был почти не слышен из-за гудения ламп и наших пререканий, но стоило этой паршивке замолчать — и игнорировать его стало невозможно. Звук вращающейся дверной ручки. — Кто-то… — начала было девочка, но в этот момент ближайшая к ней дверь распахнулась, и оттуда появился ее первый гость. В общем-то, она была не совсем права: местоимение «кто-то» подразумевает одушевленность, а то, что, хрипя и подвывая, выползло из дверного проема, явно лишилось своей бессмертной души давным-давно. Солдат в истлевшей военной форме ковылял на жутко искривленных ногах, протягивая вперед костлявый обрубок руки. Позади него на вытертом линолеуме оставались кровавые ошметки — воин распадался на гнилое мясо прямо у нас на глазах. — Твою мать… — пробормотала Лена. Надо полагать, то были ее воспоминания об отце, вернее, то, как она его себе представляла. Не спрашивайте меня, почему самый близкий человек выглядел в ее голове кошмарным чудовищем — у этой девочки явно большие проблемы с доверием и здравым смыслом. Вот и сейчас: вместо того, чтобы впасть в истерику или в страхе броситься наутек, она выставила перед собой любимый кухонный нож. — Не приближайся ко мне, тварь! Мертвый красноармеец не обратил на ее слова никакого внимания; наоборот, он протяжно заскулил гниющими связками и даже, вроде бы, немного ускорился. Подошвы кирзовых сапог влажно чавкали по полу, гудели лампы на потолке. Странным образом все это вдруг напомнило мне отвратительные ритуалы внутри храма в форме коровьего черепа посреди выбеленной солнцем пустыни много лет назад, когда я вот так же с кинжалом в руках стояла перед статуей Отца у вечного огня. Моя память, конечно, тоже никогда не была цветником с фиалками, но все же я никогда не боролась с призраками прошлого, скорее, находила приемлемый компромисс. А эта девчонка… Лена с рахмаху воткнула нож кошмару в грудь. Лезвие вошло в гнилое мясо на всю длину, противно скрипнуло о кость и застряло. Мертвяк топтался уже совсем рядом, пытался захватить девочку единственной рукой, и на колюще-режущую помеху в груди внимания, конечно, не обращал. — Скотина! Сдохни уже! — Лена вцепилась в ручку ножа и все-таки вытащила его из чавкающего месива плоти и ткани. Все-таки бесстрашная она. К счастью, это легко исправляется. Со скрипом отворилась еще одна дверь. Раздался шелест сухой, похожей на чешую кожи, и под белым светом ламп показалось новое существо — невероятно тощее, высохшее, неспособное стоять прямо, ползущее по полу с помощью тонких, но невероятно сильных рук. Редкие пряди, оставшиеся на обтянутом потрескавшейся кожей черепе, намекали, что когда-то это было женщиной. — И ты здесь! — глаза Лены расширились, и она сделала глубокий выпад. Нож оставил длинную отметину на высохшей руке мумии, но та тоже проигнорировала удар. Гниющий солдат все пытался зайти сбоку, хрипя и стеная. — Пошли прочь, оба! Вы не нужны мне! Я вас ненавижу! Она все боролась с воспоминаниями, размахивая своей кромсалкой, а мне стало немного скучно. Вся суть воспоминаний в том, что от них нельзя избавиться борьбой. Можно просто принять, что они есть… или закрыть в дальней комнате на сто замков и выбросить ключ. Но всегда найдется тот, кто сможет подобрать отмычку. Например, я. И все ваши усилия пойдут прахом. А если то, что ты пытался забыть, болезненно — оно сведет тебя с ума. Но мне это ни к чему, так что можно не опасаться. По стенам словно прошла дрожь: в них разом открылись десятки больших и маленьких разноцветных глаз. Все двери затряслись, их ручки задергались: у Лены в жизни было, видимо, много плохих моментов. И почему-то именно эта картина — мрачный в мигающем свете ламп коридор с яростно крутящимися дверными ручками — ее и сломал. Девочка рухнула на колени, отбросив нож, медленно завалилась на бок. Зомби бестолково топтались вокруг нее, распространяя зловоние, утробно подвывая и шипя. Память — это ведь просто отражение прошлого, оно не может причинить вреда. Навредить себе мы можем только сами — но можем и вылечить. Просто стерев то, что болит. Маленькая фигурка на полу сотрясалась от сдавленных рыданий. Мне стало самую малость ее жаль. Все-таки даже для меня война вроде той, что пережила эта малявка — немалое испытание. А уж для человеческого ребенка… — Стоп, — сказала я негромко, и все исчезло. Мы снова оказались на лесной тропинке. Уже совсем стемнело, хоть глаз выколи: неужели так сложно было установить фонари? Но даже в темноте было видно, что лежавшая на земле Лена не двигалась. Может, сердце не выдержало? Я опустилась на колени и тронула девочку за плечо. Нет, жива, просто в сильнейшем шоке. Сквозь всхлипывания до меня едва слышно донеслось: — Я не хочу… этого… никогда не хотела. — Тихо-тихо… — Не хочу… помнить все это вот так… — Воспоминания — тоже часть тебя. Твоя жизнь, твои переживания. Твой опыт. — Такая жизнь, черт… Такая гадская жизнь… Не нужна мне эта часть… Зачем она мне? Не хочу помнить все это дерьмо. — Никогда не поздно все изменить. Но готова ли ты сделать этот шаг? Забыть все гадости, всю боль, всю несправедливость, что случились с тобой, и что ты причинила сама? Согласна ли стать новым человеком, с новой жизнью и неопределенным будущим? Начать с чистого листа? Она долго-долго не отвечала. А потом подняла мокрое лицо и коротко произнесла: — Согласна. *** — Я ничего не понимаю! — озвучила свои наблюдения Анна, появившись с утра на моем пороге. — Что с этой Леночкой за ночь случилось? Или это вчерашнее расстройство так повлияло? — Понятия не имею, о чем ты, — пробормотала я. Дико хотелось спать: я все-таки довольно сильно потратилась в плане магических сил накануне. — А что там с ней? — Так никто понять не может! Вот уже полдня ни одного грубого слова от нее, ни единой выходки! Сидит тихонько в библиотеке, набрала целую гору книжек. Вожатых слушается! То ли молния в нее ударила, то ли подменили американские шпионы — загадка. — Наверное, просто с этой вашей Леной никто не говорил по душам, — предположила я. — А потом нашлась какая-то толковая… какой-нибудь толковый человек, разложил все по полочкам, вот она и осознала собственную неправоту, покаялась… в смысле, раскаялась… и взялась за ум. Тут все дело в педагогических способностях, Ань. У кого-то их больше, у кого-то меньше, вот и все. — Нет, ну одних педагогических… — начала было Аня, но тут же замолкла, завороженно глядя на мою усмешку. — Это ты на нее подействовала? Ты, наверное, знаешь гипноз, как Вольф Мессинг? Или это специальные техники, как в КГБ? Я про них только слышала, а ты… Ты оттуда? — От Робин Гуда, — фыркнула я, отворачиваясь. Когда честную магию принимают за примитивные крестьянские техники только что созданного Комитета, это довольно обидно. Любовь к конспирологии когда-нибудь погубит эту страну. ***