Глава 3. О крыльях и вывихах
10 мая 2020 г., 21:24
— Да… Да, разумеется. Если соберёшься приходить, захвати, пожалуйста, ещё те книжки, которые я оставил в прошлый раз. Нет, а вот этого уже не надо… И шлем верни, а то уволок в тот раз, я тебе ещё когда о нём говорил… Сходим, конечно.
Серёжа с изрядной долей веселья слушает, как в голосе Ипполита на другом конце провода ощутимо сквозит отчаяние: двадцатые числа августа сулят не только ностальгию по первым летним денькам, когда казалось, словно впереди — целая бесконечность, но и приближение учебного года с неизбежной примеркой рубашек, костюма, галстуков, милому Поленьке ненавистных, с поиском тетрадей по дальним ящикам и других причитающихся школьных принадлежностей, завалявшихся с прошлого года, и — о ужас, возможно, даже походом в магазин за новой одеждой и обувью. От матушки с её заботливым вездесущим оком во дворе с друзьями не спрятаться: при нужде Ипполита тут же вернут домой, заставив заниматься подготовкой, а потому единственным спасением от неотвратимых оков осени является побег на другой конец города к брату, который уж точно не станет приставать с глупыми вопросами и наставлениями, а при хорошем раскладе ещё и сводит в парк аттракционов с мороженым вместо обеда и сладкой ватой у фонтана.
Серёже почти двадцать три, и за это время он привыкает быть для окружающих неким эталоном, образцом пресловутого как следует. Ангельские крылья, насильно вбитые в спину, вправленные при случайных вывихах, палящим огнём вживлённые в тонкую, просвечивающую кожу, задают определённую планку: и не долететь до черты завышенных ожиданий от себя и от окружающих попросту нельзя, он просто соглашается, что так правильно. Серёжа — радость семьи, Серёжа — лучший-лучший мальчик, которого всю жизнь ставят в пример и едва не боготворят. У него за плечами — медаль за отличную учёбу в школе (потому что если за что-то браться, то делать это на высшем уровне), папка всевозможных грамот, благодарностей и сертификатов олимпиад, у него — два иностранных в совершенстве и почти оконченный университет, лучший в Петербурге. У него за плечами — тяжёлые, тянущие к земле крылья, с которыми высоко не взлететь, и въевшееся в подсознание чувство бесконечной ответственности, не позволяющей сделать ни шагу без оглядки на старательно выстроенные, точно фарфоровые фигурки на полке, идеалы и извечный вопрос: действительно ли он поступает правильно?
Не то что Серёжу что-то не устраивает: напротив, он уверен, что так правильно и есть — делать, чтобы не было стыдно, поступать по совести, оставаться верным своим принципам, и ему, признаться, никогда не разгадать, как вообще можно иначе. Он привыкает быть в ответе за себя, с которого спросит в первую очередь не семья, не общество — собственный безжалостный взор, не дающий слабины и не знающий отговорок; за Матвея — который, казалось бы, на правах старшего должен быть мудрее, сильнее, но за которым всё же глаз да глаз, чтобы не ввязался куда не следует, и Сергей отлично помнит, как во времена бурной юности уже ему приходилось вмешиваться в последний момент, виртуозно перехватывая управление несущимся в пропасть автомобилем человеческих взаимоотношений; за Ипполита, цепляющегося за любимого Серёженьку, и за весь чёртов мир, который в каждый момент времени что-то от Муравьёва требует, требует, требует. Серёжа — необъяснимо правильный, только вот по ночам ему снятся полёты высоко-высоко в небесах, где нет никаких границ, нет рамок и понятий о верном и неверном: да и в небо слабых сердцем не пускают. Во всех смыслах.
И одно лишь ему непонятно, но захлёстывает сердце неукротимым интересом: как всё-таки у его беспокойного соседа со звонким именем получается сочетать в себе абсолютную несобранность, безалаберность, сумятицу, то есть всё то, чему в жизни Муравьёва места нет, и всё же — очарование, будто именно такими и должны быть люди. Суматошными, вслух ругающимися от удара бедром об угол стола, с грохотом выбегающими в последнюю минуту из квартиры, прежде чем куда-то безнадёжно опоздать, смеющимися в голос, рыдающими под саундтреки за стеной, не таящими настоящие чувства. Искренними. Со всеми недостатками и лажами.
Бестужев удивлять не перестаёт — не то что наповал сражает чем-то новым, но Серёжино мировоззрение одним только своим существованием перекраивает явно: и категоричная заставка на экране телефона вкупе с отсутствием блокировки далеко не предел.
— Серёж, а пошли на Дворцовую съездим, там фаер-шоу вроде обещали! — бодрые удары в стену в восьмом часу вечера сотрясают не только Серёжину комнату, но и всю его притихшую к закату вселенную. Он откладывает в сторону депрессивную 1984, прижимается плечом к стене и тихо уточняет:
— Сейчас, что ли?
— Ну да, там через полчаса уже начало!
Как можно планировать какие бы то ни было дела всего за тридцать чёртовых минут, поддаваясь моментному порыву надовотпрямсейчас, Апостол искренне не понимает и чувствует, как внутри всё противится и бунтует, почти физически удерживая его от того, чтобы бросить размеренные планы на вечер и сорваться не пойми куда.
— Миш, мы не успеем.
— Успеем! — жизнерадостно отзывается стена, скрывая прыгающего по комнате на одной ноге Рюмина в попытках надеть джинсы вместо домашних шорт.
— Да ведь не успеем же! — досадливо морщится Серёжа, раздражаясь на эту привычку спорить с очевидными вещами, но тоже идёт к шкафу. — Ладно, чёрт с тобой, поехали.
И ему даже не надо видеть Мишеля, чтобы знать, что лицо у того освещается сияющей улыбкой.
Стоит Серёже выйти на площадку, как по плечу тут же прилетает удар и воодушевлённое «А давай кто быстрее по лестнице вниз?», и вот уже два здоровенных лба со скоростью истребителей мчатся по ступеням, отталкивая друг друга и вырываясь по очереди вперёд, ударяясь на поворотах о стены и до неприличия громко хохоча. В последнем пролёте Миша всё-таки прибегает к бесчестному приёму под названием «на войне все средства хороши» и съезжает по перилам, на долю секунды опережая Муравьёва.
— Совести у тебя нет, Бестужев-Рюмин, — с чувством произносит Серёжа, спрыгивая с предпоследней ступени. Им требуется минута, чтобы отдышаться и выйти из парадной хоть сколько-нибудь в приличном виде, не вызывая вопросов больше, чем у соседей уже наверняка появилось.
Как им удаётся на метро добраться до Дворцовой из своих закоулков ровно к началу шоу, Апостол не знает и готов подозревать Мишеля в растяжении пространственно-временного континуума, в шутках с квантовыми вселенными, в договорённости с артистами, в конце концов, но факт остаётся фактом: за тридцать с небольшим минут они никуда не опоздали, вечер удаётся на славу, а Рюмин всё-таки оказывается прав — успели.
Или того лучше: не то Миша бьёт собственные рекорды по количеству сумасшедших идей, не то просто Серёжа чересчур предсказуемый для такой жизни, но от некоторых просьб ему делается по меньшей мере странно.
— Серёжа, мне очень нужен паяльник, — звенящим трагичностью голосом сообщает Мишель, звоня по телефону, хотя всё и так прекрасно слышно, и Апостол думает: издевается таким образом или у кого-то из них отвратительное чувство юмора?
— Что, прости, тебе нужно? — на всякий случай переспрашивает он и бросает взгляд на часы.
— Паяльник, — терпеливо повторяет Бестужев.
— Я… Господи, я не понимаю ничего, Миш, сейчас половина первого ночи, зачем тебе, чёрт дери, паяльник?
— Я тебя не время спрашивал! — перебивает он, вспыхивая праведным гневом. — У меня проводок отошёл на светильнике, сейчас всё испортится и сгорит!
В голове Серёжи роятся слова, явно почерпнутые из лексикона соседа и абсолютно точно не соответствующие образу приличного парня. Он в бессилии поднимает глаза к потолку, надеясь, что хоть кто-нибудь объяснит, какого чёрта за неделю его жизнь перевернулась вверх тормашками, и по ночам он вместо того, чтобы, например, спать или спокойно заниматься своими делами, срывается с места и чуть ли не бегом бросается в соседнюю квартиру, потому что об отношениях Миши с техникой уже успел сделать выводы. Ответа так и не поступает.
— Ты можешь хоть иногда сидеть на жопе ровно? — Апостол гневно сверкает глазами, когда по площадке из открытой Мишиной двери растекается тёплый свет. — Какой, бога ради, проводок? Почему сейчас?
Брови у Мишеньки жалобно приподнимаются, изламываются, и на мгновение Серёже делается даже стыдно: может, у человека сейчас всё сгорит, а он тут за нотации взялся.
— Прости, — Серёжа прикусывает губу, — давай я посмотрю, что там у тебя.
Проводок у самой вилки действительно отходит от полагающегося ему состояния и опасно искрит, и Апостол почти уверен, что если бы он не вмешался, то Миша полез бы вытаскивать вилку из розетки голыми руками и непременно огрёб бы удар током.
— Сейчас достанем и починим, — заявляет Бестужев, подтверждая худшие догадки, и Серёжа едва успевает заорать «стоп», прежде чем одна проблема превратится в две в виде не только испорченного провода, но ещё и бездыханного Мишеля.
— Честно тебе говорю, я не представляю, как ты дожил до восемнадцати, — бормочет Серёжа, — твой ангел-хранитель явно успел поседеть сразу же после твоего рождения, если ты всегда лезешь под разряд. Для таких вещей сначала выключают электричество, умник!..
Всего за какую-то неделю, и подумать страшно, у Муравьёва появляется стойкое двоякое ощущение, что с одной стороны, жизнь его стала гораздо насыщеннее, потеряв прежнюю размеренность и уже наскучившее постоянство, но с другой — что он нежданно-негаданно обзавёлся ещё одним младшим братом, который вечно попадает в передряги и которому нужно вовремя обеспечивать заботу и профилактические подзатыльники. С одной лишь разницей, что от исключительно братских чувств не должно вести голову, когда Мишель вдохновенно перескакивает на французский, бойко жонглирует словами, касаясь языком нёба, и порой от резких перепадов — он бы запретил это на законодательном уровне — Серёже не так легко сдерживаться, чтобы не превратить французские переливы во французские поцелуи.
Но он, конечно же, не будет. Ведь испытывать романтическое влечение к едва-едва знакомым людям, пусть даже и умудрившимся показаться роднее всех прочих, — неправильно, не так ли?
***
Мишелю порой делается до горящих ушей стыдно за то, что он так сильно доводит Серёжу всякими несуразными мелочами: то провод перетрётся, то ножниц не обнаружится, то понадобится ещё какая-нибудь ерунда, которой у Бестужева, разумеется, нет, но которая, по закону подлости, оказывается чрезвычайно нужной вот сию секунду. Стыдно ему и за нарушение покоя несчастного Апостола, который сам наверняка уже не рад неожиданному знакомству, и за свою беспорядочность в бытовых вопросах, и за то, что он наверняка кажется Серёже совершеннейшим ребёнком, а это совсем не так, но дни идут, а мелких проблем меньше не становится, и наконец Миша решает, что если есть возможность Муравьёва не дёргать — надо его не дёргать и обходиться своими силами. Жаль только, что кровь, стекающая по запястью от неосторожного движения ножом, останавливаться не торопится даже под струёй ледяной воды, а в квартире Бестужева не отыскать не то что полноценной аптечки, но и элементарно пластыря. А вот валяться в обмороке от потери крови ему совсем не улыбается. Честно говоря, Миша вообще порой считает, что его неуклюжесть переходит все мыслимые и немыслимые границы, но судьба явно решает отыграться не только на нём, но и заодно на человеке, который, ох, чёрт, нравится, и от этого хуже всего: словно все случайности Мишеля подставляют и делают его слишком беспомощным, слишком нелогичным, слишком таким, чтобы с Апостолом не осталось никаких шансов. Да и какие уж тут шансы — когда ввиду чересчур хорошей слышимости даже другу не проораться в голосовом о том, какой восхитительный у него сосед, какие у него красивые руки с чуть выделяющимися венами и какой приятный голос, когда он начинает повествование — не диалоги, а долгие рассказы о чём-то интересном и необычном. В общем, шансы тают на глазах, а тормозить уже поздно. Как всегда. — Ну вот что ты за человек, — вздыхает Мишель на самого себя, зажимая рукой рану и готовясь извиняться за беспокойство — снова. День с самого утра не задаётся: он просыпается с головной болью, которую он почти успешно заглушает таблеткой и большой кружкой кофе, со страшной силой барахлит интернет, заставляя Бестужева высказать всё, что он о нём думает, ожидается подстава и в душевой: парень едва не получает ожог, когда слишком сильно выкручивает кран горячей воды, а потом ещё и нож подключается к сговору против физического и духовного здоровья Миши. Что называется, день не с той ноги. Он нажимает на кнопку дверного звонка, случайно от задумчивости задерживая палец чуть дольше положенного, и резко обрывает трель. — Поль, открой, пожалуйста! — доносится из-за двери Серёжин голос, и Мишель почти в ужасе делает шаг назад. Кто такая Поля? Он ведь не говорил ни про каких знакомых с таким именем? Но ведь и не должен был? А что, если девушка? Значит, всё гораздо хуже, чем Бестужев мог себе предположить, и он вмазался без абсолютного шанса на взаимность. Нет, ну что это за несправедливость. Поток мыслей, проносящихся в Мишиной голове со скоростью метеоров и грохотом нашествия инопланетных захватчиков, прерывается щелчком замка и открывающейся как-то подозрительно спокойно двери, и в первую секунду Рюмин почти готов самостоятельно вызвать себе санитаров и уехать подлечиться, потому что из-за порога на него смотрит Серёжа тринадцатилетнего образца. В смысле, если бы Мишу вихрем времени вышвырнуло сейчас лет на десять назад, он бы даже не заметил подвоха, разве что задумался, почему губы у парня за порогом чуть полнее, а в серых глазах поменьше закалённой стали. — Привет, — ровным голосом говорит парень, с лёгким удивлением глядя на побелевшего Рюмина. — Ты к Серёже? — Ага… — Миша кивает головой, проводя ладонью по лицу и совсем забывая, что пальцы у него вымазаны в крови. — Я, в общем… — Заходи, — парень улыбается так похоже и отодвигается с прохода, пропуская Бестужева внутрь. — Эй, Серёж, это к тебе. — Да это как бы и логично, живу-то здесь я, а не ты, — откликается Серёжа, вплоть до этого момента ковыряющийся на кухне с водосточной трубой, и выпрямляется в полный рост. — О. Миша застывает на месте, потому что такой Серёжа — совершенно не апостольский, какой-то очень приземлённый и ощутимый, в перепачканной мокрыми пятнами и брызгами футболке, поджимающий босые пальцы от холодного кафеля, с взлохмаченными кудрявящимися волосами, — это слишком-слишком-слишком. Апостол застывает, потому что окровавленный Бестужев — это что-то новенькое. Где-то позади раздаётся негромкое «у-у-у…» — и не согласиться с междометием достаточно трудно. — Прости, пожалуйста, что я опять тебя достаю! — Мишель, приходящий в себя первым, искренне надеется, что бледная чувствительная кожа прямо сейчас не строит ему огромную подлость в виде выступающего на щеках румянца. — Но я просто случайно поранился, а кровь не останавливается, и мне просто бинт нужен, у тебя нету? — Мне стоит спрашивать, нужна ли тебе помощь в ликвидации улик? — с тяжёлым вздохом интересуется Серёжа. — Подожди, сейчас всё будет. Поль, найди бинт в аптечке, я только руки сейчас помою, а то ещё заражение получит случайно… — Да мне ничего помогать не надо, только бинт, а дальше я сам всё могу, — противится Рюмин, заставляя Апостола саркастически ухмыльнуться из-за плеча. — Я Ипполит, — представляется мальчишка, тянущийся к верхней полке за жестяной коробкой и чуть не роняющий её на себя. — А Серёжа мой брат, он отдельно живёт, а мы — отдельно. Но я иногда приезжаю. — Миша, — растерянно произносит Бестужев. Значит, не так уж сильно его и глючило, раз черты Серёжи примерещились в незнакомце — потому что незнакомец оказался довольно близким его родственником. — Я по соседству живу. Переехал недавно, вот и… познакомились. Ипполит понимающе кивает, роясь в аптечке в поисках бинта и перекиси водорода, пока Миша усаживается на стул, рассеянно вертя в руке мобильник с погасшим экраном. Серёжа появляется совсем скоро — уже в приличном виде, готовый спасать всех и вся, принимает средства первой помощи и поднимает глаза на Мишеля. — Покажи, что там у тебя. У-у… — тянет точь-в-точь с интонациями брата. — Если ты хотел вскрыться, то это не так делается, Бестужев, я думал, ты-то знаешь. — А как? — встревает Ипполит, из-за Серёжиного плеча разглядывая порез. — А тебе это вообще знать не надо, мне одного самоубийцы под боком хватает, — остужает его пыл Сергей, сверкает глазами так, что все вопросы мигом отпадают, и Мишелю спорить сейчас не хочется тоже. — Дай руку, сейчас всё сделаю. Нет, в самом деле, что ты там у себя вытворяешь… Края раны щиплет, когда по коже беглыми движениями проходится смоченная в перекиси ватка, Рюмин сжимает зубы и тихо шипит, откидываясь затылком к стене. В следующее мгновение он ощущает касания воздуха, от которых вдруг становится легче: Ипполит усиленно дует на кровоточащий порез. Мише делается неудержимо смешно от такой заботы. — Не ругайся на него, — с укором выговаривает Ипполит (Поль?) Серёже. — Ты совсем одичал тут без меня, уже и людей отпугивать начнёшь скоро! Он не виноват. — Не виноват, — подтверждает Мишель, из-под кудрей глядя на сосредоточенное Серёжино лицо со сведёнными к переносице бровями. — Честно-честно. Я хотел яблоко разрезать, а нож соскочил. — Из твоей квартиры давно пора убрать все потенциально опасные предметы, — замечает Серёжа, оставляя на Мишином запястье обжигающие прикосновения, чуть приподнимает его руку, накладывая повязку. — Через час нужно будет снять, кровь должна остановиться. — Спасибо, — бормочет Миша, совершенно сбитый с толку примерно всем: и этой обоюдной заботой, что, оказывается, действительно можно позволить людям просто себе помочь, и неожиданной близостью, когда это уютно, а не тесно, и такой похожестью, но в то же время разительной разницей между братьями, и тем, как Ипполит спорит с Серёжей так, как сам бы Мишель не отважился. — Ну… я пойду. — Подожди, — уже мягче произносит Серёжа. — Рот открой. — Чего? — Ну тебе ещё пять раз повторить? В рот Бестужеву влетает кислый шарик аскорбинки, и Апостол незаметно выдыхает с облегчением, когда убеждается, что случайно не коснулся чужих губ. Следом взлетает звенящий голос Ипполита: — А мне? — И тебе, и тебе, что ты… я же не индийское божество, чтобы везде разом быть! — По-моему, как раз наоборот, — возражает Мишель. — У тебя это очень хорошо получается, так что я бы ещё подумал. Вдруг ты правда какой-нибудь бог. — Ага, — не удерживается Ипполит, — бог вредности. Со мной-то ты так не любезничаешь, даже мороженое не разрешил!.. — Да это не я! — в бессилии воет Серёжа, метая отчаянный взгляд на откровенно ржущего Мишеля. — Он отболел недавно, мама просила, чтобы я проследил, чтобы он не наглотался ничего холодного, а меня ещё и обвиняют, Миш!.. — Вот такая участь у старших, — изрекает Рюмин. — Вечно во всём будешь виноват. Как хорошо, что я этого избежал. Врёшь, Мишенька, такой же заботы тебе всегда хотелось, чтобы и царапину пожалели, и любили не за, а вопреки, просто потом научился намертво это заглушать. — В общем, так и живём, — подытоживает Сергей, проходясь ладонью по тёмным Полиным вихрам. — Зато нервы крепкие, временем закалённые. — Это я уже понял, — негромко соглашается Миша, вспоминая все случаи, когда он бы сам моментально впал в состояние паники или начал бы ругаться на чём свет стоит, а Муравьёву хоть бы что. — Ладно. Спасибо за повязку ещё раз. — Через час снять, — напоминает Ипполит, заставляя Мишеля умилительно улыбнуться. — Ничего не забыл? — насмешливо спрашивает Серёжа, поднимая со стола рюминский мобильник, задевает пальцем кнопку блокировки, заставляя телефон вспыхнуть. — Вот это новости. У тебя там что, правительственные коды за неделю появились, что ты решил его запаролить? — пасует телефон обратно Рюмину. — Отдай сюда, — шипит Мишель, покрываясь бледным румянцем. — Может, и коды, откуда тебе знать! Вдруг я агент на задании и прямо в этот момент внедряюсь… к тебе в подсознание, короче, внедряюсь! Куда там внедряется Бестужев, чёрт его разберёт, но блокировка отныне поставлена лишь из-за того, что пару дней назад парень не выдерживает и в порыве обуревающих его чувств ставит на главный экран фотографию Серёжи. Ну да, очень смешно, конечно.***
Совсем скоро на площадке раздаются знакомые голоса, советующие друг другу куда-то идти, и Миша, залипающий в экран ноутбука со спидометрами и гоночными автомобилями, невольно улыбается. Ох уж эти братские отношения, когда любовь в одночасье сменяется враждой, а объятия — удушающим захватом. Мишель знает. Мишель читал. Шум утихает, не успев как следует начаться, и Бестужев понимает, что какое-то время он может никого не стесняться (пусть они и договаривались в принципе этого не делать), ходить хоть на голове, записывать голосовые с исповедями и петь Лазарева в полный голос — а что, он влюблён, имеет право отвести душеньку. И никто ему не помешает. — У меня так давно не было отношений, — уныло вещает Мишель, зажав значок голосового сообщения в диалоге с Колей Пановым, — что я совершенно забыл, как это делается! Ответ не радует: в диалог прилетает стикер сотрясающегося смехом кота. Коля Панов: 15:17 что ты там забыл, родной мой? забыл, как понять, когда можно поцеловать человека? не смеши, это глупости У Мишеля вырывается нездоровый смешок. Да уж. Если бы все проблемы ограничивались только этим. — Да никакой помощи от тебя! — бессильно заявляет он и пускается в пространные рассуждения о том, что было бы, если бы люди действительно подходили ко всем вещам проще, не усложняли жизнь себе и другим, не придумывали рамок и лишних правил, которые делают только хуже. Панову остаётся только вовремя задавать уточняющие вопросы и соглашаться с вескими аргументами. К вечеру энергия Мишеля, дремавшая на протяжении всего довольно ленивого дня, начинает рваться наружу, словно кто-то поменял положение тумблера. Он вихрем летит на кухню, чудом не задевая дверной косяк (вот это везение, думает он, решая, что лимит неприятностей на сегодня исчерпан), прибавляет радио, за какой-то час успевает поесть, чуть не вывалиться из окна, глядя вниз, решить вопрос с университетом — деканат требует организаторов на начало сентября, и нужно немедленно начать работать над презентацией направления для первокурсников: Мишель чувствует себя важным и максимально продуктивным, будто бы переделал миллион дел и может собой гордиться. Сил и энтузиазма, как ему кажется, хватает на то, чтобы не спать по меньшей мере всю ночь, организовать какой-нибудь рок-концерт и обеспечить энергоснабжением небольшую страну — и лучше бы найти занятие поспокойней раньше, чем Бестужев в самом деле возьмётся за всё подряд и свихнёт себе остатки психического здоровья в поехавшей крыше. Он слышит, как возвращается Серёжа, но орать приветствия за стену не хочет: в конце концов, договаривались же, так зачем смущать человека, вдруг ему хочется побыть наедине с собственными мыслями. Поэтому Миша продолжает бурную деятельность, мысленно прикидывая, насколько будет сумасбродным решение променять международные отношения на училище искусств, а потом податься на Бродвей танцором в труппу проходного мюзикла. — Start the car, I know a whoopee spot, where the gin is cold but the piano's hot!.. — он томно роняет голос до нижних нот, тут же посылает его вверх, с лёгкостью касаясь нот второй октавы, чувствует, как приятно вибрируют связки. С импровизированной хореографией Мише тоже разбираться нетрудно: тело ведёт собранное напряжение, будто бы он знает каждый свой следующий шаг, взмахивает рукой, ощущая каждую мышцу, выводит вперёд носок, чуть подпрыгивает. — And all tha… а-а-а! Чёрт! Ну вашу мать!.. Нога у Миши подворачивается в самый неподходящий момент, когда из лёгкого прыжка он приземляется на внешнюю сторону стопы. В голове строем проносятся непотребные ругательства, за которые перед Апостолом было бы стыдно, а потому и приходится шептать их себе под нос и тихонечко подвывать: лодыжка стремительно опухает и приобретает вид крайне нездоровый. — Миш, — стена оживает Серёжиным голосом спустя несколько секунд, — ты живой? Что случилось? От боли, пронзающей лодыжку, и нелепости ситуации Мишелю хочется истерически смеяться: какая метафора, восходящая звезда мюзиклов свалилась с небес на землю. В прямом смысле. — Ага… — от сдавленного смеха вдыхать тяжело, и Бестужев просто сидит на полу, поглаживая пострадавшую ногу, и от всей души надеется, что это скоро пройдёт. — Ногу просто подвернул. Всё окей. Нихрена у тебя не окей, танцор недоделанный. — Я сейчас к тебе зайду, — предупреждает из-за стены Серёжа, и Мишель чуть не стонет: ну вот, только этого не хватало. Милосердный Апостол снова разгребает чужие проблемы. Миша поднимается с пола, нетвёрдо пробует наступить на несчастную левую ногу, но от затеи тут же отказывается: пошевелить, конечно, можно, но не настолько, чтобы давать нагрузку собственного тела. На одной ноге допрыгивает до дивана, молясь, чтобы не убиться обо что-нибудь ещё, и падает на мягкую обивку. Как хорошо, что он забывает пользоваться замком, а значит, не нужно ковылять в коридор. — Я думал, тебя убить пытались, — выдыхает Серёжа, заходя в квартиру и глядя на судорожно сжатые рюминские губы. — Что у тебя? Покажи ногу. — А больше тебе ничего не надо показать? — срывается на абсолютно несмешной юмор Бестужев, заходясь в коротком всплеске смеха: точно нервное. — Я нормально, правда, просто ушибся, оно сейчас пройдёт, я… Серёжа смотрит так, что желание спорить у Миши пропадает в одночасье, и он многое готов отдать за то, чтобы научиться так смотреть: помогло бы в жизни. Послушно вытягивает ногу — и благодарен вселенной хотя бы за дистанцию, которая хранит его от Муравьёва и непременной потери самообладания — чёрт дери, ему точно пора съезжать. Желательно с квартиры, а не крышей. — Я даже не буду спрашивать, что ты здесь делал, — Апостол вздыхает, аккуратно касается прохладными пальцами припухшей лодыжки. Глаза Рюмина закатываются сами собой от боли и от того, как стремительно мчатся прямо к сердцу ледяные дорожки от лёгких прикосновений. — Шевелить можешь? — Угу… — Ты её вывихнул, Миш. — Да пофиг, — шепчет он. — Сейчас пройдёт. Серёжа несколько секунд смотрит на побледневшего Бестужева, на меняющую размеры и очертания лодыжку, прикидывает что-то в уме — видимо, уже научен опытом, имея младшего брата, сующегося куда не просят, и старшего, тоже осторожностью не блистающего. — Не пройдёт оно, умник. Я сейчас переоденусь, съездим в травмпункт. Она у тебя так и будет болеть, ещё и осложнения могут начаться, — я знаю, видел. Мишель сдавленно смеётся. — Никак не возьму в толк, откуда ты знаешь буквально всё? Ты хорош в математике, разбираешься в физике, умеешь отличать травы, говоришь на двух языках, ещё и в медицине какого-то дьявола забыл. Почему, Серёж? — Потому, — серые глаза вспыхивают молнией, — что если бы я ничего этого не знал, то такие вот, как ты или Ипполит, давно бы или попали под машину, или отравились, или зарезались, или чёрт вас ещё разберёт, какие сюрпризы у вас в запасе. Честное слово, моего багажа знаний скоро окажется достаточно для работы в каком-нибудь подразделении специальных агентов. Представить себе Серёжу в форме агента Мишино сознание отказывается, погибая ещё на стадии формулировки предложения. Апостол тихо втягивает воздух, хмурит брови, вычерчивает пальцем на собственном колене непонятный узор. — Сможешь сам одеться или тебе из шкафа что-то достать? — наконец спрашивает он у притихшего Бестужева, но в ответ получает лишь перепуганный взгляд и мотание головой. — Хорошо. Я тебя буду ждать на площадке, договорились? И документы не забудь. Мишель проклинает себя за неуклюжесть и чрезмерную активность, расплачиваться за которую приходится снова не одному лишь ему, и прикидывает, сколько ещё таких фокусов сможет выдержать его сосед. Да уж лучше бы ему было плевать, воет внутри себя Рюмин, кристально понимая, что вторая травма за день — это уже слишком, и ему не то что перед Серёжей неловко — он бы, честно, предпочёл сбежать сию же минуту, предварительно проведя сеанс гипноза, чтобы у Муравьёва не осталось никаких воспоминаний о бедовом Мишеньке. Только, к сожалению, договор есть договор, а ни в какой гипноз Бестужев давно не верит. — Пойдём, — Серёжа подхватывает подпирающего дверь плечом Мишу, держа в руке мотоциклетный шлем, и вызывает лифт. — Сегодня обойдёмся без гонок по лестнице, идёт? Одну руку Мишелю приходится закинуть ему на плечо, отчего ему делается в пять раз жарче, и он изо всех сил старается ни о чём не думать, сосредотачиваясь лишь на шуме лифта, на шнурках своих кед с двумя запутанными узлами, на пыльном линолеуме, которым обит пол трясущейся кабины, на чём угодно, игнорируя абсолютно неподвижные (слава богам) пальцы на своей талии и опаляющее тепло человеческого тела совсем вплотную. Если вселенная решила, что объятия Мишель представляет именно так, то он явно не умеет чётко формулировать свои мысли. Боль из лодыжки растекается по всему телу, пульсируя под кожей и заставляя сознание помутиться. Перед глазами начинают плясать разноцветные пятна, а в голове появляются совершенно нездоровые мысли непонятного даже самому Рюмину содержания. — …держаться не забывай только и шлем надень. Понял? — Апостол мягко толкает его на пассажирское сиденье мотоцикла. — Эй. Мишель. Ты куда вылетел? Болит так сильно? — Что? — Бестужев вздрагивает, понимая, что часть реальности прошла мимо него. — А, да нет, всё в порядке. Это я так. Задумался. Серёжа в сомнении дёргает бровями, но ничего не говорит, за что Мишель ему благодарен. Он судорожно вцепляется в холодную металлическую деталь под сиденьем, мотор отзывается низким урчанием, и единственная чётко оформляющаяся мысль, проскакивающая у Миши, — о том, что Серёже чертовски идёт чёрная кожанка и шлем-авиатор.***
— Вывих средней степени, связки частично разорваны, — пускается в объяснения врач, когда Миша наконец попадает в кабинет, отсидев удивительно долгую очередь. Травмпункт, по его ожиданиям — место немноголюдное, в действительности кишит всевозможными кадрами: здесь и пострадавшие от укуса собак, и несчастные со сломанными конечностями, и порванная насквозь кожа, так что Бестужев старается поменьше смотреть по сторонам, утыкаясь в Серёжино плечо и неожиданно понимая, что нервов у него для такого не хватает, к горлу подступает тошнота, а в голове усиливается неприятный предобморочный шум. — Так что делать? — спрашивает он, садясь на кушетке и не встречаясь взглядом с Муравьёвым, ожидающим тут же, на табурете у двери. — Вправлять, голубчик, и перевязывать. Вот здесь подпишите согласие на медицинское вмешательство, — доктор, успокаивающей наружности мужчина средних лет с искрой в глазах, суёт ему лист с мелким печатным шрифтом. Мозг у Мишеля до того затуманен, что он даже не вникает, зацепляясь взглядом лишь за знакомую обработку персональных данных, и подмахивает подпись. — Всё? — хрипло интересуется он. — А теперь что будет? — Ногу вот так поставьте… — доктор безо всякого предупреждения сотворяет с припухшей конечностью подлейший манёвр, от которого каждую клеточку пронзает дикая боль, а с губ Мишеля срывается короткий вскрик, заставляющий Серёжу вздрогнуть. Врач, ко всему давно привыкший, удовлетворённо кивает. — Пошевелите. — Как я ей… а, — Рюмин хватает ртом воздух, чувствуя, как постепенно начинает отпускать. — Господи. Да, могу пошевелить. — Превосходно! — доктор хлопает в ладоши, ещё раз пальпирует пострадавшую лодыжку, убеждаясь, что всё в порядке. Миша отстранённо наблюдает, как к щиколотке прикладывают холодный компресс, как вокруг неё и стопы оборачивается эластичный бинт, как разливается тепло, а боль делается притуплённой. Как хорошо, что он никогда не мечтал стать врачом. — Проследите, молодой человек, — это доктор уже к Серёже, — прошу вас, чтобы… Михаил Павлович ногу держал в покое и не перенапрягался. Через три дня можно переходить на тёплые компрессы. Мазь в аптеке купите, чтобы зажило быстрее. А на этом всё, голубчик, — он вновь поворачивается к Мише, у которого до сих пор сбито дыхание, — впредь будьте аккуратнее. — Спасибо, — благодарит он, завязывая обувь. — Тебе помочь? — Серёжа смотрит сверху вниз с неприкрытым волнением. — Да я сам вроде, — нетвёрдо уверяет Мишель, пробуя встать на ногу, но тут же едва опять не делает хуже, в последний момент подхваченный быстро реагирующим Апостолом. — Давай без геройства, хорошо? До свидания, — Серёжа забирает у врача Мишин паспорт и копию согласия, засовывая документы в карман кожанки, и двигается к выходу. На свежем воздухе Рюмину делается лучше: его, по крайней мере, почти перестаёт мутить, а картинка перед глазами становится чёткой и больше не плывёт. Серёжа доводит его до мотоцикла, вглядывается в бледное-бледное лицо и говорит: — Посиди здесь немного, я сейчас приду. Бога ради, не дёргайся никуда, Мишель, я тебя очень прошу. Миша согласно кивает, потому что при всём желании никуда деться он и не может, и тоскливо смотрит на удаляющуюся апостольскую спину. Как можно быть настолько хорошим, ну? Как можно так легко отказываться от собственных планов ради того, с кем знаком всего около недели, на кого вполне он имел право вообще не обратить никакого внимания? Почему он делает это всё и каких сил ему стоит так делиться душой с окружающими? Мишелю трудно признать, что в какой-то мере он всего этого заслуживает: тем, что и сам всегда готов помочь, тем, что дружелюбен и открыт миру, тем, что и сам, если нужно, бросится в огонь и в воду, но тем не менее, стоит быть честным — у него вряд ли был человек, готовый так безраздельно мириться со всеми его косяками. Как надолго хватит Серёжиных нервов, Миша предпочитает не думать, потому что именно его потерять было бы гораздо сложнее. Солнце закатывается за горизонт, оставляя остатки тепла на согретых скамейках, на позолоченных крышах, на пока ещё зелёной листве, не успевшей сменить окрас в красно-рыжий. С бензобака Бестужева испытывает взглядом наклейка-черепушка. — Ну как ты? — Серёжа появляется неожиданно, и Мишель едва заметно дёргается, поднимая глаза. — Это тебе, держи. — Зачем это? Серёж. — Ты бледный совершенно. — У Апостола в руках — плитка тёмного шоколада и картонный стаканчик с поднимающимся вверх паром — по всей видимости, чай. — Сверзишься с мотоцикла по дороге, придётся ещё и сотрясение лечить. Если под машину не попадёшь. Мишель заливается хрипловатым смехом. Для завершения сегодняшнего дня, устроившего передоз приключениями, вполне бы сгодилось. — Двигайся давай. И ешь, пока не растаяла. Рюмин послушно сдвигается в сторону, позволяя Серёже сесть на мотоцикл рядом и борясь с желанием устало опустить голову на его плечо. Близость чувствуется даже сквозь куртку: что Апостола никто не выдумал, что он сидит здесь, вытянув ноги на тротуар, и шуршит обёрткой шоколада, отламывая дольку и стараясь не уронить плитку на землю. — Спасибо. — Обращайся, мне не сложно. Шорох фольги, неспешное глотание чая. — Ты когда-нибудь был на море? — спрашивает Серёжа, глядя в небо и, очевидно, замечая в насыщенных синих облаках схожие с волнами черты. Миша чуть не захлёбывается чаем, фыркая в стакан. — Только не заливай мне, как оно бесконечно прекрасно, и о том, как солнце погружалось в волны, — со смешком предупреждает он, вдруг развеселившись. — Рыдал полфильма, больше не хочу. — Ты? — с удивлением переспрашивает Серёжа, силясь представить себе слёзы на всегда счастливом лице Бестужева, и терпит крах, хотя вспоминает, как несколько дней назад слышал за стеной что-то очень похожее на всхлипы. — Угу. Грустно же. Серёжа, привыкший эмоции держать в узде, допускает, что, наверное, да, некоторые фильмы в самом деле вызывают слёзы. Он не знает. — Тебе не понравилось? — Почему? Понравилось, конечно, — Миша приподнимает брови, — но сейчас я бы пересматривать не стал. Может, какой-нибудь «Ла-Ла-Лэнд» — да, а истории про последние дни — нет, спасибо. А тебе что нравится? — Мне?.. Ну, что-нибудь про научную фантастику. «Стартрек» подойдёт? — из головы у Апостола тут же вылетают все названия, будто по щелчку, оставляя только виды огромных космических кораблей и бесконечных, то и дело взрывающихся галактик. — Ага. Вполне. А комедии? — А комедии не люблю, — чуть смущённо признаётся Серёжа. — Точнее, просто смотрю их нечасто. Там, как по мне, слишком мало почвы для размышлений, не в обиду никому, разумеется… — Тебе, кажется, лишь бы загнаться, — Мишель впервые за разговор позволяет себе повернуть голову — чтобы тотчас столкнуться с лесными чащами сверкающих по-доброму глаз. Заблудился. Опять. Серёжа коротко смеётся, понимая, что Бестужев одной фразой выцепил один из принципов его мироощущения. Желал бы он поспорить. Миша опускает глаза, но всё-таки не отворачивается совсем, задерживаясь глазами где-то на линии подбородка и чуть выше. Голова вновь начинает плыть, раскачивая сознание на волнах девятибалльного шторма, пульс учащается, угрожая разорвать тонкую кожу на висках и запястьях, дышать становится труднее. Непозволительно близко. Так нельзя. Так быть не должно. Когда можно поцеловать человека? Точно не сейчас. Точно не тогда, когда этот человек тащил тебя к врачу на другой конец района, слушал постыдный вопль от боли, отпаивал чаем, чтобы ты не лишился чувств. — Я можно не буду доедать, — царапающим горло шёпотом просит Мишель, отводя наконец глаза и упираясь в серый асфальт. — Поехали? — Да, конечно. Ты точно хорошо себя чувствуешь? Голова не болит? — обеспокоенно спрашивает Серёжа, принимая из Мишиных рук половину подтаявшей плитки, и подцепляет пальцами его подбородок, заставляя посмотреть на себя. За героизм, с которым Мишель выдерживает этот взгляд, ему можно выдавать медаль. — От лодыжки не умру, — заявляет он, надевая шлем и перекидывая ногу через сиденье. — А так — ничего не болит. Ничего, по всей видимости, означает, что голова попросту съехала, отделилась от тела и живёт своей жизнью. Впрочем, разбираться с этим именно сейчас Бестужеву хочется меньше всего, и он предпочитает сделать вид хотя бы для самого себя, что не таращился только что расширенными зрачками на тонкие апостольские губы. Единственное, на что он надеется, — на то, что Серёжа ему верит.
Примечания:
Мишель поёт песню "All That Jazz" из мюзикла "Чикаго", и у него, признаться, получается довольно неплохо, так что если бы он всё же решился делать карьеру в сфере шоу-бизнеса, то у него бы, несомненно, получилось. Серёжа в глубине души уверен, что за стеной у него обитает непризнанный талант.
