Поменяться местами

      На это заседание совета Ибрагим надел один из своих парадных нарядов: пышный фиолетовый кафтан с шикарным меховым воротником, торжественно свисавшим с его широких плеч. Красивые серебряные узоры на одеянии падишаха блестели на солнце, лучи которого проникали сквозь большие окна Зала совета. Кафтан султана словно светился, да и сам Паргалы, несомненно, светился от счастья.       — Мои дорогие паши и беи! — торжественно начал он, — После трёх месяцев подготовки мы, наконец-то, выступаем в поход. Уже завтра мы двинемся в путь, и на этом заседании я с гордостью хочу подвести итоги. Мы изготовили несколько десятков сборных осадных пушек по эскизам Сулеймана аги, построили целый флот узких галер, которые проведут отважных османских воинов по Дунаю. Тысячи новейших сабель и кинжалов, а также обновлённая экипировка уже доставлены в янычарские корпусы. Произведено несколько десятков партий огнестрельного оружия. До идеала доведено состояние наших конниц, подготовлен провиант. Отмечу, что в Стамбул были привезены верблюды, которые также будут задействованы в нашем деле. Продумано всё до каждой мелочи, и потому я абсолютно уверен в скорой победе османской армии.       Речь Паргалы была пафосной и, по мнению Сулеймана, чересчур торжественной. Бывший падишах старался не слушать друга и всё смотрел в окно, разглядывая милые пейзажи сада Топкапы. А Ибрагим тем временем продолжал вещать:       — Но, как вы понимаете, на этом совете я собрал всех вас не только для того, чтобы похвалить проделанную нами работу. Сейчас я хочу назначить главнокомандующего, который приведёт наше войско к победе.       Ибрагим сделал паузу. Все остальные в зале затаили дыхание. На лице султана промелькнула улыбка: ему было приятно держать интригу и мучить таким образом всех своих подданных. Но вот он резко встал с трона и произнёс:       — Своим сераскером я назначаю хранителя султанских покоев Сулеймана агу! Именно он разработал тактику нашей военной кампании, которую после моих корректировок я смело могу назвать идеальной. Хранитель покоев достоин: в этом нет никакого сомнения.       Услышав своё имя, бывший падишах дёрнулся и округлившимися глазами взглянул на Ибрагима.       Это была первая победа Сулеймана: по сравнению со званием «хранителя султанских покоев» он поднялся до небывалых высот. Теперь он станет влиятельнее и богаче. А чем больше у него будет связей и средств, тем скорее он сможет вновь заполучить Хюррем. Как хорошо, что Паргалы всё это время даже не вспоминал о ней!       Но вдруг лицо бывшего падишаха омрачилось: он осознал, что сию же секунду должен опуститься перед Ибрагимом на колени и поцеловать край его одеяния. Сулейман считал это ниже своего достоинства, но, немного поколебавшись, смог побороть себя. Он опустился на одно колено и поцеловал подол кафтана Паргалы.       Стоит признать, что за несколько месяцев этой странной «новой» жизни Сулейман смирился с тем, что он больше не султан. Теперь переступать чрез гордость стало намного легче…       Ибрагим похлопал друга по плечу, и тут же в зал внесли отполированные до блеска доспехи, шлем и саблю, отделанную драгоценными камнями. Такая дорогая экипировка по карману не каждому паше, не то что хранителю покоев!       — Мой сераскер заслуживает такой подарок! — довольно проговорил Ибрагим.       Все визири, беи и паши стояли с приоткрытыми ртами. Никто не ожидал, что Сулеймана назначат главнокомандующим.       — Да кто он такой? — слышался шёпот Ахмеда паши, желавшего самому занять пост сераскера.       Грустный вид принял и Пири паша, который, как великий визирь, тоже мог быть удостоен поста главнокомандующего османским войском. Но поделать было нечего: решение великого падишаха оспаривать нельзя.       Саблю торжественно прикрепили к поясу Сулеймана, а кольчугу и шлем убрали в большой сундук.       Оставшуюся часть совета султан со своими приближёнными обсуждал, как будет поддерживаться жизнь в столице во время похода. Ферхату паше было поручено остаться в Стамбуле в качестве регента, пока султан завоёвывает новые земли. Ибрагим хоть и доверял зятю, но всё же желал напоследок обговорить все детали: он искренне переживал за свой народ, который временно останется без его попечения.       И вот по истечении нескольких часов последний «предпоходный» совет завершился. Все визири, паши и султан отправились на заслуженный отдых, ведь с завтрашнего дня и до славного часа победы отдыхать будет запрещено.       И Сулейман, получив множество поздравлений, связанных с назначением, отправился в свою комнату.       Там его уже ожидал сундук с подаренными ему доспехами. Прикрыв за собой дверь, бывший падишах отстегнул от себя новую саблю, положил её в небольшой шкафчик, а затем присел на колени и откинул крышку сундука. Он внимательно осмотрел дары Ибрагима и тяжело вздохнул. С горечью он вспоминал, что когда был правителем этой необъятной империи, позволял себе и не такую роскошь! Но сейчас он был впечатлён: за последние месяцы ничего дороже недавно приобретённой шёлковой рубахи он не надевал. Почти все заработанные деньги он откладывал на то, чтобы приобрести большой изумруд и несколько маленьких бриллиантов для будущего кольца Хюррем. Всё свободное время, не занятое подготовкой к походу и дворцовыми делами, Сулейман посвящал изготовлению подарка для любимой: изящный серебряный «каркас» для перстня уже был готов.       Захлопнув крышку сундука, хранитель покоев подошёл к своему рабочему столу и открыл шкатулку, в которой находились инструменты и заготовка для кольца. Там же лежала и небольшая монетка с проделанным в ней отверстием — эту вещицу бывший падишах заготовил для Мустафы. На первый взгляд, странный подарок, однако с весьма красивой предысторией… Порывшись в ящике, Сулейман нашёл чёрную кожаную верёвку и продел её через отверстие в монетке. Посидел немного, подумал о чём-то и подошёл к двери. С широкой улыбкой на лице он покинул свой кабинет.       Через несколько минут Сулейман уже стоял возле комнаты, где проходили занятия Мустафы. Хранитель покоев приоткрыл дверь и увидел там сына, грустно склонившего голову над листом бумаги.       — Шехзаде, это задание вы должны сделать к следующему занятию, — строго произнёс учитель, а наследник от огорчения закрыл уши руками: уж очень не хотелось ему слушать наказ наставника и выполнять какие-либо задания во внеурочное время. Учитель всё продолжал говорить, а Мустафа зажмурил глаза и, видимо, от безысходности начал качать головой. Бывший падишах, наблюдавший за сыном через узкую щёлку, тихо засмеялся, и этот смешок заставил шехзаде поднять голову. Заметив любимого хранителя покоев, наследник ринулся к нему и в тот же миг был принят в крепкие и тёплые объятия Сулеймана.       Тот любил навещать сына тогда, когда Ибрагима не было рядом. А иначе в Сулеймане просыпалась ужасная ревность. В первую очередь, Мустафа с радостной улыбкой бежал к нынешнему отцу, и только потом уже начинал обращать внимание на стоявшего где-то в стороне хранителя покоев.       Чтобы заполучить расположение сына, бывший падишах всеми силами старался уделять шехзаде больше времени, чем Ибрагим. И у него это прекрасно получалось! За эти несколько месяцев Мустафа и Сулейман сблизились очень сильно. Стоит отметить, что в последнее время наследник выработал привычку прибегать к бывшему султану в кабинет и играть с ним или делать уроки, которые благодаря Сулейману становились интереснее и увлекательнее. В моменты уединения с сыном хранитель покоев чувствовал себя просто великолепно, но стоило рядом с ними показаться Ибрагиму, идиллия рушилась. Мустафа всё равно не смог полюбить Сулеймана так, как родного отца. Но бывший падишах довольствовался и тем, что у него есть: то, что юный шехзаде так крепко его обнимал, уже было для него настоящей радостью. И пускай, Мустафа не называет Сулеймана «папой» или «отцом». Он просто рядом: здоров и жизнерадостен. И это уже прекрасно!       За столь милой картиной наблюдал учитель. Он слабо улыбнулся и объявил о том, что занятие на сегодня окончено. Ещё раз напомнил о домашнем задании и удалился.       Мустафа огорчённо покачал головой.       — И зачем мне нужно это задание?       — Зачем нужно? — передразнил сына Сулейман, — Нужно, потому что, выполняя задания, ты приобретаешь новые знания или закрепляешь уже усвоенный материал. Это очень важно.       Хранитель покоев взял наследника за руку и вместе с ним сел на небольшой диванчик, на котором до недавнего времени располагался учитель.       — Мой дорогой Мустафа, учение очень важно для каждого человека, а особенно для тебя. Потому что ты — главный и единственный наследник нашего повелителя.       Сулейман мило улыбнулся. Из маленького кармашка за поясом, который стягивал его длинный кафтан, он достал маленькую золотую монетку на кожаной верёвочке и протянул её сыну.       — Это тебе, — негромко проговорил он.       Шехзаде взял свой подарок и с любопытством начал его рассматривать.       — Что это?       — Одним словом невозможно ответить на твой вопрос, Мустафа, — не переставая улыбаться, начал бывший падишах, — Чтобы ты понял, я хочу рассказать тебе интересную историю из жизни одного юноши.       Наследник окинул хранителя покоев преданным взглядом, и тот продолжил свой рассказ:       — С отцом у того юноши были весьма сложные отношения. Хотя отец дал этому молодому человеку очень много, юноше казалось, что тот совершенно его не любил. Взгляды их и мнения зачастую не сходились, отца очень многое не устраивало в сыне. Во время очередной ссоры в порыве ужасающей ярости старик бросил в своего отрока три монеты и сказал: «Вот! Это всё, чего ты стоишь». Сын стоял перед отцом в глубочайшей обиде с выпученными глазами, в которых застыли слёзы. Нет, это было больше, чем просто обида: юноша был оскорблён. Он подобрал те три монеты, поклонился своему старику и молча ушёл. Огорчённый, он медленно плёлся к себе в комнату, и мысли его были заняты лишь тем, чтобы доказать отцу, что стоит он гораздо больше, чем те три золотые. И тогда юнец решил освоить ювелирное дело: почти каждый день на протяжении многих месяцев он посещал мастерские и брал уроки у талантливых ювелиров — специалистов своего дела. О новом увлечении сына узнал и отец: тот был весьма удивлён, так как считал, что сын его нетерпелив и что он не сможет осилить подобную кропотливую работу. Старик ведь и сам был знатным ювелиром, и поэтому понимал, что освоить это ремесло очень и очень сложно. Но как же он был поражён, когда однажды сын преподнёс ему великолепный перстень, изготовленный из тех трёх монет! Юнец протянул отцу своё первое ювелирное изделие и напомнил об их давней ссоре. У юноши в глубине души жил страх, что отец вновь разозлится, но старик принял подарок, надел его на свой палец и обнял сына. Вот так этот молодой человек смог доказать отцу, что тот был неправ. А ювелирное дело отныне — одно из главных увлечений юноши. Хотя сейчас он, конечно, уже не юноша… Да и отца его давно уж нет в живых.       Мустафа слушал Сулеймана очень внимательно, по-прежнему вглядываясь ему в глаза. Эта история была весьма поучительна: она произвела на наследника огромное впечатление.       — Мой дорогой шехзаде, — вновь продолжил бывший падишах, — Я хочу, чтобы, глядя на мой скромный подарок, ты вспоминал: чтобы доказать этому миру всю свою ценность, ты должен усердно учиться и осваивать новые ремёсла. А ещё я хочу, чтобы, глядя на эту монетку, ты вспоминал обо мне… Ведь мы долго не увидимся: уже завтра днём я отправлюсь в поход.       Наследник надел на себя свой новый талисман и вновь обнял хранителя покоев.       — Я никогда тебя не забуду, буду тебя ждать… Я знаю: когда человека ждут, он всегда возвращается.       Слова сына показались Сулейману наивными, но безумно трогательными. Он прижал шехзаде к себе и зажмурил от удовольствия глаза. Как жаль, что им предстоит долгая разлука.

***

      Хюррем после ужина направлялась в свои покои, которые Ибрагим подарил ей около трёх месяцев назад. Там вместе с ней поселилась и Гюльнихаль: с подругой жить было веселее и менее страшно. И хотя за всё это время абсолютно ничего не произошло, страх, закравшийся в душу очень давно, до сих пор продолжал мучать Хюррем. Её лучшая подруга сегодня дежурила на кухне и помогала Шекеру аге, поэтому вернуться должна была весьма поздно. Это огорчало рыжеволосую, но и будучи одной, ей было чем заняться. До сих пор она продолжала против правил забегать в библиотеку и забирать оттуда книги, затем прочитывать их и вновь тайком возвращать обратно. Благодаря этому Хюррем овладела турецким на очень хорошем уровне: помимо того, что она хорошо говорила, она научилась неплохо писать. Конечно, зачастую, тренируясь в письме, она совершала ошибки, но её прогресс в разы превосходил прогресс многих других наложниц. Да, султан позабыл о ней и больше не звал на хальветы, но она всё ещё питала надежду стать его фавориткой и продолжала делать всё, для того чтобы при встрече удивить падишаха своим хорошим турецким, а также глубокими знаниями о мире, почерпнутыми из ценных книг библиотеки Топкапы.       Дойдя до своей комнаты, Хюррем дёрнула за ручку. У самого порога она заметила осколки битой посуды. Она уже успела разозлиться на Гюльнихаль за её неуклюжесть, но, приглядевшись, в крупных осколках она узнала фарфор. Нет, у наложниц не было доступа к дорогим фарфоровым тарелкам и чашкам… А это значит…       «Махидевран!» — с ужасом подумала Хюррем и бросилась из покоев наутёк. Она бежала прямиком в гарем к Сюмбюлю или Нигяр, чтобы поведать им о своей беде.       Евнух и калфа стояли около постелей наложниц и о чём-то спорили. Ага всё размахивал руками, а Нигяр покачивала головой, давая понять евнуху, что категорически с ним не согласна. Полемике служителей гарема помешала внезапно появившаяся Хюррем. Её запыхавшийся вид привлёк внимание спорщиков:       — Хатун, что с тобой? — приподняв бровь, спросил Сюмбюль, — От кого так усердно бежала?       В глазах бывшей султанши читался испуг.       — Махидевран! Она убьёт меня… Завтра повелитель отправится в поход, и смерть постучится в мои двери. Пожалуйста, молю! Нигяр, Сюмбюль, спасите, — Хюррем словно захлёбывалась, ей не хватало воздуха. В эту секунду стало ясно: страх её неподдельный.       — Да что же случилось такое? — решила разобраться в проблеме калфа.       Хюррем выдохнула и, немного успокоившись, начала свой рассказ:       — На пороге моей комнаты лежит разбитая фарфоровая посудина — скорее всего, бывшая тарелка. Я уверена: её подбросила Махидевран — это предупреждение о том, что судьба моя точно также будет разбита в дребезги.       Сюмбюль усмехнулся и саркастично прислонил руку ко лбу.       — А вдруг это Гюльнихаль разбила? — беспокойство Хюррем показалось евнуху неоправданным.       — Да и к тому же, — вмешалась Нигяр, — Махидевран не делала тебе ничего на протяжении нескольких месяцев. Всё это время султан не провёл с ней и ночи, но и с тобой он тоже не был. У неё появились другие более серьёзные соперницы. А по отношению к тебе она успокоилась. Будь уверена.       Но Хюррем не унималась:       — В тот день, когда я только переехала жить в свою комнату, госпожа сказала, что новые покои станут моей могилой! Нет, она не забыла! Это она подбросила осколки, они — это предупреждение! Чтобы перед верной смертью я успела помучиться не только физически, но и морально. А Гюльнихаль не могла этого сделать: откуда у неё может взяться фарфор? Нет, я совершенно уверена в своей правоте. Вы просто обязаны меня защитить!       Евнух и калфа одновременно тяжело вздохнули.       — Понимаешь ли… — начал Сюмбюль, — Мы не в силах противостоять могущественной султанше. Люди, которые на это способны — Валиде, Хатидже султан и сам повелитель. Доложить им о случившемся? Вздор! Разбитая тарелка, как знак того, что Махидевран вскоре убьёт тебя… Даже звучит смешно и неразумно. Мы с Нигяр, быть может, понимаем твои переживания и, быть может, верим в твою правоту. Но для государя, его матери и сестры случившийся с тобой инцидент — не более, чем случайное недоразумение.       Нигяр часто спорила с евнухом, но на сей раз она была полностью с ним согласна. Чтобы утешить обеспокоенную Хюррем, она молча положила руку ей на плечо. Но ничто не могло отныне успокоить рыжеволосую султаншу: она почувствовала, как смерть начинает дышать ей в спину. Но за жизнь свою она готова была бороться. И если это война, то она готова эту войну принять и отважно биться до самого конца.

***

      В гареме на виду у всех Хюррем провела до позднего вечера. Она не решалась возвращаться в покои одна: ей необходимо было дождаться с дежурства Гюльнихаль. Когда та вернулась, девушки отправились наверх, и по дороге бывшая султанша рассказала подруге о том, какое страшное событие с ней произошло.       Наложницы с опаской зашли в покои. Там было тихо и темно. Однако спустя несколько минут тщательной проверки стало понятно: тревога оказалась ложной, и никто из врагов, к счастью, не утаился в их небольших комнатах.       Эта была первая бессонная ночь для подружек. Они закрылись изнутри и обе сидели на кровати рыжеволосой, опасливо поглядывая на, казалось, совершенно непрочную дверь.       — Что же мы будем делать, Хюррем? — тихо пролепетала Гюльнихаль, — Нигяр калфа и Сюмбюль отказали нам в помощи, а больше нам не к кому обратиться.       Бывшая султанша в задумчивости устремила взгляд в потолок. Неожиданно на лице её мелькнула хитрая улыбка.       — Я знаю, что мы должны предпринять, Мария! — восторженно воскликнула она.       Удивлённая Гюльнихаль уставилась на подругу.       — Так не томи же, говори скорее!