Часть 3. Глава 26 "Ночь"
3 сентября 2020 г., 19:16
«Почему она не пришла?» — всё задавался вопросом Сулейман, сидя в ночном одеянии за своим письменным столом и рассматривая перстень с большим изумрудом. В голове у него была путаница из мыслей, он всё пытался отыскать ответ на свой вопрос, старался рассуждать здраво.
«Она не пришла… Потому что не захотела? Потому что не появилось такой возможности? Или же она всё же попыталась прийти, но её поймали и наказали за это?»
Визирь встряхнул головой. Чем больше он думал, тем хуже становилось у него на душе. Необходимо было откинуть все мысли прочь, лечь спать, ибо, как вещает народная мудрость — утро вечера мудренее.
Сулейман и вправду чувствовал усталость: он был истощён и физически, и морально. Отдых, несомненно, пошёл бы ему на пользу, однако мысль о том, что заветная встреча с Хюррем так и не состоялась, не давала ему покоя. Ему так много нужно было ей рассказать! И о своих чувствах, и о планах забрать её в свой будущий дом. В конце концов он всем сердцем желал прочитать ей своё маленькое, но душевное стихотворение. И, конечно, подарить ей кольцо.
Бывший падишах окинул лежащее у него в ладони украшение хитрым взглядом.
«А что, если подбросить перстень и письмо со стихотворением к Хюррем в покои? Конечно, в гарем мне дорога закрыта, но я могу залезть на дерево, растущее напротив её покоев, и, протянув оттуда свою руку, оставить все подарки у госпожи на балкончике», — эта забавная мысль промелькнула у Сулеймана в голове, и он заулыбался.
Наверняка, если его заметят, ему сложно будет объяснить причину, по которой он оказался на дереве. А с другой стороны, почему он должен перед кем-то отчитываться? В конце концов, он великий визирь этой империи.
В ящике своего стола бывший падишах с трудом отыскал небольшую запылившуюся шкатулку: в неё он решил поместить перстень и записку со стихотворением.
— То, что нужно! — с уверенностью произнёс он.
Протерев вещицу от пыли, он откинул её выпуклую крышку и увидел лежащий внутри пузырёк с жидкостью насыщенного красного цвета. С превеликим трудом он напряг свою память и вспомнил: эта склянка была презентом от Шейты эфенди — колдуна, благодаря которому Сулейман и ввязался во всю эту странную и нелепую историю.
Дьявол поставил на низкий стол, стоящий возле дивана, стеклянный пузырёк с красной жидкостью.
— Повелитель, вы можете выпить этот напиток в любой момент, и, как только вы сделаете это, тут же всё вернётся на свои места: вы непременно окажетесь на пороге дома Яхьи эфенди, однако я, как в тот раз, не окликну вас, а спокойно пройду мимо, и более никогда не появлюсь в вашей жизни. Вы станете падишахом! И ваша длинная борода вновь окажется при вас.
— А я ведь и позабыл об этом славном напитке! — удивившись, признался сам себе Сулейман, — Но я ни за что не выпью его, ибо поступить так, значит, предать Хюррем, вновь умертвить её. А я не готов больше с ней расставаться. К тому же до счастья нашего — рукой подать…
Сулейман кинул дьявольский пузырёк обратно в ящик, чтобы вновь позабыть об этом страшном соблазне. Затем он написал строки своего нового стихотворения на небольшом куске бумаги, дождался, когда чернила высохнут, свернул листочек в рулон и положил его в шкатулку. Туда же он поместил и изумрудное кольцо. Готово! Осталось только доставить «посылку» до его госпожи.
Сулейман остался доволен собой. С радостным видом он прошёлся по своим покоям, задул все свечи и вскоре сладко и очень крепко заснул.
***
Праздник в гареме, устроенный в честь победы османов в Венгрии, подошёл к концу. Госпожи вернулись в свои комнаты, а наложницы, евнухи и калфы принялись прибирать главный зал гарема, чтобы затем с чистой совестью отойти ко сну. Гюльнихаль хотелось завершить уборку как можно скорее, чтобы наконец разузнать у Хюррем, как прошло её свидание с Сулейманом. Менее чем за час обитатели гарема избавились от последствий недавнего праздника: дворец вновь приобрёл будничный вид, будто бы и не было сегодня никакого торжества. Но Гюльнихаль сей печальный факт ни капельки не расстраивал, так как все её мысли были заняты подругой. Как только Дайе хатун поблагодарила всех за проделанную работу, девушка поспешила наверх — в покои Хюррем.***
Со сколькими женщинами Ибрагим успел разделить своё ложе? Не сосчитать! Каждая из наложниц была по-своему хороша, каждая доставила ему определённое удовольствие. Но сейчас, лёжа в кровати с Хюррем, Паргалы испытывал не просто удовлетворение: он задыхался от наслаждения. Расположившись на спине, он по-ребячески улыбался и смотрел в потолок. Хюррем же лежала на боку, прислонив щёку к плечу Ибрагима, покрепче обхватив его правую руку. Счастлива ли она? Рыжеволосая не понимала… Но на душе у неё стало как-то тепло. Каждое движение Паргалы, каждое его слово, каждый взгляд — всё это казалось бывшей госпоже таким искреннем, таким неподдельным, что ей захотелось отдать султану всю себя без остатка. Она слушала тяжёлое дыхание Ибрагима, частое биение его сердца… — Что же ты сделала со мной, Хюррем? — еле слышно спросил он, — Рядом с тобой совсем позабыл, кто я такой. Чувствую, будто бы я не султан, а юный парнишка, который сбежал из родительского дома путешествовать по миру: скользить на фрегате по водной глади, покорять горные вершины, топтать раскалённый на солнце мягкий, словно вата, песок… — Ибрагим повернулся на бок и своим лбом коснулся лба Хюррем, — Ни с одной из девушек я не заговаривал на хальветех. Признаюсь, что и с матерью своего наследника я бывал немногословен. Но с тобой мне хочется болтать и смеяться хоть всю ночь напролёт… Почему же так? Рыжеволосая провела рукой по волосам султана. — Не знаю, повелитель… Возможно, мы созданы, чтобы быть утешением друг для друга. Вы будете говорить со мной, чтобы разделять со мной все свои переживания и чувства, а я буду слушать вас и отвлекаться от своих грустных мыслей. — Нет… — Ибрагим взял руку Хюррем и прислонил её тонкие пальцы к своим губам, — Отныне я не позволю грустным мыслям забредать в твою светлую голову. Ты будешь улыбаться — ясная улыбка теперь всегда будет сиять на твоём лице и озарять этот дворец. Поверь мне. Рыжеволосая хотела было ответить на тёплые слова падишаха, как вдруг неожиданно раздался стук в дверь. — Хюррем, это я, Гюльнихаль! — неожиданно послышалось снаружи. Паргалы поднёс палец к губам своей фаворитки. — Тсс, не отвечай, — прошептал он, — Пусть подумает, что ты уже спишь. — Государь, но ведь я сама пригласила её ночевать в свою комнату. Ибрагим махнул рукой: — Ничего! Завтра в качестве извинений я преподнесу ей какой-нибудь подарок, и она обязательно нас простит. Хюррем натянула на лицо одеяло, пытаясь загасить чувство стыда перед Гюльнихаль, перемешанное с ярым желанием рассмеяться, ибо ситуация, в которую она попала, была весьма комична и отчасти нелепа. Ибрагим тоже еле сдерживался от смеха. И когда наконец Гюльнихаль перестала стучать и ушла подальше от покоев подруги, оба: и Хюррем, и Паргалы, начали хохотать во всё горло.***
Гюльнихаль взяла в прачечной чистую ночную сорочку, заняла свободную койку в гареме и начала готовиться ко сну. На неё обратила внимание Нигяр калфа, которая проводила обход в гареме. — Что ты здесь делаешь, Гюльнихаль? — произнесла она, удивлённо уставившись на девушку, — Неужели Хюррем не пустила тебя в свои покои? Наложница привстала с кровати. — Когда я пришла к ней, дверь, ведущая в комнаты, оказалась закрыта. Тогда я начала стучать, причём делала это долго и настойчиво. Но, видимо, Хюррем уже крепко заснула… — Не думаю, что она спит, — немного поразмыслив, произнесла калфа, — Скорее всего, она обиделась на то, что мы не дали ей побыть на празднике из-за прихода Махидевран султан. Гюльнихаль вздохнула. Она прекрасно знала, что её подруге не нужен был этот праздник — наоборот, та хотела поскорее убежать с него на долгожданную встречу с Сулейманом. Поэтому мысль о том, что Хюррем обиделась, девушка сразу же признала ошибочной. Однако говорить об этом калфе она не решилась. — Нигяр хатун, не думайте об этом. Наша Хюррем очень умная: она понимает, почему её выпроводили с праздника. Несомненно, она осознаёт, что это сделано было только лишь ради её блага. Поэтому она не затаила ни на кого обиду. Завтра же утром Хюррем лично развеет все ваши сомнения по этому поводу. Калфа покачала головой и окинула свою собеседницу взглядом, полным недоверия. На мгновение ей показалось, что девушка от неё что-то скрывает, но затем она отбросила эту странную мысль в сторону — нет, искренняя Гюльнихаль не способна лгать или плести интриги! Но вот проведать Хюррем всё-таки стоило. «Она хоть и умна, но, нет сомнения, всё равно сердится на меня!» — решила калфа. С этой мыслью она побрела на второй этаж. Через несколько минут служительница гарема уже стояла напротив дверей, ведущих в комнату рыжеволосой. Она прокрутила в голове слова, которыми собиралась утешить Хюррем, а затем решительно постучала по гладкой поверхности тяжёлой дубовой двери.***
— Это снова твоя подруга? — усмехаясь, спросил Ибрагим. Рыжеволосая навострила уши. — Нет, Гюльнихаль не отличается упрямством: уверена, она уже давно отыскала себе койку в гареме и уснула на ней сладким сном. — Хюррем, открывай! Я знаю, что ты не спишь, — донеслось из коридора. Бывшая хасеки от досады уткнулась лбом в подушку. — Это Нигяр, она так просто не сдастся — ей придётся открыть. Иначе она не отстанет… Стук в дверь начал усиливаться. — Я знаю, что ты на меня в обиде! Но если впускать не хочешь, хотя бы отзовись. Дай знать, что с тобой всё в порядке, — настаивала калфа. Хюррем взглянула на Паргалы. Тот одобрительно кивнул, и рыжеволосая прокричала: — Со мной всё в порядке, Нигяр, не переживай понапрасну! — Слава Аллаху, — с облегчением проговорила служительница гарема, а затем добавила, — Теперь я точно знаю, что ты не спишь. Так что открывай! Рыжеволосая закатила глаза, а Ибрагим закрыл лицо руками, стараясь вновь не залиться смехом. В попытках сдержать себя он раскраснелся, и лицо его стало походить на большой помидор. — Нигяр калфа развела нас, как малых детей, — прошептал он, протирая, прослезившиеся от смеха глаза. Султан тихо поднялся с кровати, мигом натянул на себя штаны. Затем на голый торс надел длинный шёлковый жилет, оставленный на небольшой тахте возле камина. — Что ж, — почти неслышно произнёс он, — Придётся изрядно удивить нашу калфу. Надеюсь, сердце её выдержит такой поворот событий. На этих словах падишах отодвинул дощечку, доселе не позволявшую двери отвориться. Услышав движение снаружи, Нигяр довольно улыбнулась, осознавая, что она «победила» упрямую рыжеволосую наложницу, сумев вынудить её отпереть покои. Не дожидаясь «приглашения», калфа сама толкнула тяжёлую дверь. Та бесшумно отворилась, и перед служительницей гарема во всей красе предстал султан Ибрагим. Он окинул женщину с головы до ног насмешливым взглядом, при этом, всеми силами стараясь принять грозный вид падишаха, покой которого был нарушен. Увидев перед собой владыку, сражённая наповал Нигяр потеряла дар речи. Калфа выпучила глаза и приоткрыла рот. — Повелитель… — боязливо произнесла она, — П-простите. Я… — Ничего страшного, — перебил её Паргалы, — Можешь идти. В ту же секунду дверь перед носом калфы вновь закрылась. Женщина недвижимо продолжала стоять, не осознавая, что же только что произошло. А Ибрагим облокотился на стенку и вновь продолжил смеяться. «Он как малое дитя! — подумалось Хюррем, и она посмотрела на Паргалы с умилением, — Будучи падишахом, ему всегда приходится быть серьёзным. А сейчас, кажется, настал тот миг, когда он смог по-настоящему расслабиться. Несомненно, каждому взрослому человеку, хоть иногда, но просто необходимо дурачиться…» Всё это прокрутилось у рыжеволосой в голове, и она заулыбалась. Она вскочила с кровати и бросилась к Ибрагиму: она повисла у него на шее, и двое продолжили хохотать уже вместе. Пожалуй, для Хюррем эта грустная ночь совершенно неожиданно превратилась в самую счастливую. Паргалы и вправду держал своё слово, не позволяя своей фаворитке грустить. Но будут ли ещё в жизни бывшей хасеки такие прекрасные ночи?
