Поменяться местами

      Нигяр с каменным лицом брела в покои Дайе хатун. Калфа была настолько поражена случившимся, что совершенно перестала замечать всё, что происходило вокруг неё.       — Да стой же, я тебе говорю! — донеслось до женщины, словно откуда-то издалека, хотя, на самом деле, Сюмбюль прокричал это калфе прямо над её ухом.       — Что? — растерянно промолвила Нигяр и в тот же миг остановилась.       Евнух нахмурился и поставил руки на пояс, стремясь приобрести грозный вид.       — Я окликнул тебя эдак раз десять, Аллах свидетель! Знаешь ли, тебя не было, и Дайе хатун заставила меня продолжить обход в гареме, несмотря на то, что сегодня твоя очередь. Так что завтра, будь добра, проводи обход за меня.       Нигяр совершенно не слушала своего собеседника, но ради приличия кивала головой. Как только евнух перестал говорить, она прошептала:       — Ага, наш повелитель, закончив ужин с Валиде, так и не дошёл до своих покоев…       — Что? — Сюмбюль удивлённо уставился на свою собеседницу, — Что ты имеешь в виду?       — Наш государь с Хюррем — в её комнате. Своими глазами видела его там… Он открыл мне дверь босой, с жилетом на голом торсе.       — Аллах милосердный! Как же это произошло?       — Не знаю, — Калфа пожала плечами, — И, судя по всему, никому во дворце, кроме нас с тобой, не известно, что эту ночь повелитель проводит с Хюррем.       — Так, значит, нужно рассказать об этом. Побежали к Дайе! — Сюмбюль резко развернулся и рванул в сторону покоев казначея гарема.

***

      После того, как Нигяр и Сюмбюль в красках доложили хазнедар о произошедшем, у бедной женщины прихватило сердце.       — Махидеран и так ненавидит эту девчонку! А после сегодняшнего султанша точно захочет уничтожить несчастную…       Евнух демонстративно охнул и плавно махнул рукой.       — Не переживай ты так, Дайе хатун. Прошу, не думай ни о чём плохом.       — Сюмбюль дело говорит — переживать не стоит! — вмешалась в разговор калфа, — Сейчас, в первую очередь, мы должны позаботиться о покое государя. Как думаете, нужно ли приставить к покоям Хюррем слуг на случай, если повелителю что-нибудь понадобится?       Казначей облокотилась на спинку дивана и погрузилась в думу. Больше всего на свете ей не хотелось новых скандалов. Ей советовали не переживать, но можно ли оставаться спокойной, зная, что скоро в гареме может начаться самая настоящая война? Махидевран слишком принципиальна, чтобы забыть Хюррем все обиды. А Хюррем слишком умна для того, чтобы молча терпеть выходки султанши. Ибо теперь рыжая — не просто наложница гарема: она любимица падишаха! Она сумела так очаровать государя, что тот сам пришёл к ней в покои, да ещё и задержался там на полночи…       — Приставьте к комнате Хюррем пару служанок, — наконец, промолвила Дайе после долгих раздумий, — Но девушки не должны разболтать всем о том, что в спальне рыжеволосой падишах. В первую очередь, весть эта не должна дойти до Махидевран султан. А Валиде я доложу об этом завтра — сейчас она уже спит.       Выслушав хазнедар, оба: и евнух, и калфа, по очереди склонили головы и поспешили выполнить данное им поручение.

***

      В небогато обставленной комнате Хюррем не было штор. Поэтому, как только солнце начало подниматься из-за горизонта, яркие лучи его ударили по опущенным векам Ибрагима и его новой фаворитки. Пара лежала на кровати в обнимку: оба чувствовали себя беспечными и свободными.       Паргалы в этой «новой жизни» ухватил возможность побыть падишахом. Однако у этой великолепной роли были свои изъяны. На руках и ногах султана были невидимые оковы, именуемые ответственностью перед сотнями тысяч простых людей, живущих под покровительством могущественного падишаха. Несомненно, великий визирь, коим Ибрагим являлся раньше, тоже имел серьёзные обязательства перед народом. Однако ответственность султана в разы сильнее, ведь тот держит ответ не только перед своими подданными, но и перед Всевышним. Ибо пашой становятся по назначению падишаха, а самим падишахом — по воле божьей.       Из-за серьёзной загруженности государственными делами вся личная жизнь Ибрагима сводилась лишь к редким семейным ужинам, нечастым встречам с сыном и ночам, проведёнными с наложницами. Но стоит признать, что Паргалы разделял ложе с девушками из гарема отнюдь не из-за великого чувства к ним, а из-за банальной потребности обзавестись большим количеством наследников и удовлетворить свои собственные потребности «в женщине». Но потребность эта заключается не в разговорах с женщиной, не в её ласке, заботе и любви. А в её теле… Как бы грубо и жутко это ни звучало. Это оставалось правдой, жестокой правдой, которая какое-то время устраивала Ибрагима и не заставляла его задуматься: такие ли отношения должны быть между мужчинами и женщинами на самом деле?       Сейчас же Паргалы сбросил оковы, обременяющие султана. Он, кажется, в мгновение это позабыл и о народе, и о государственных делах. Он подумал, как бы хорошо было стать обычным человеком: завести семью — любимую женщину, детей побольше — и поселиться с ними в большом красивом доме на берегу бескрайнего моря.       Вчера вечером Ибрагим пообещал Хюррем «ночь любви», однако, на самом деле, он не знал, что такое любовь. Он не знал, что на самом деле представляет из себя это волшебное чувство. Он лишь осознавал то, что, когда любовь проникает в сердце человека, этот человек перестаёт быть таким, каким был раньше: мировоззрение его меняется, весь мир, который, на самом деле, остаётся таким, каким был всегда, предстаёт пред глазами любящего человека в совершенно иных красках. Человек словно опьянён, но без вина, одно лишь чувство способно помутить его светлый разум. Любовь может вынудить человека на совершение самых безумных и отчаянных поступков. Влюблённые люди самые счастливые на этом свете, однако между тем они немощны, потому что стали слепы, потому что стали зависимы от своей любви. Именно поэтому султану нельзя было влюбляться, потому что в один прекрасный или же, наоборот, ужасный миг, он начнёт совершать во имя любви ошибки, которые могут сказаться на государстве и народе.       Ибрагим понимал это, но думать о возможных будущих ошибках ему не хотелось. Он не был уверен в том, что чувство, так внезапно нахлынувшее на него, было любовью. Желание быть с Хюррем родилось внутри него, словно жажда, которая не утолились после пары глотков прохладной воды. Настал тот момент, когда он, великий султан, перестал довольствоваться лишь телом женщины. С рыжеволосой он всё не мог наговориться, не мог насмеяться вдоволь. Хотелось ещё, и ещё… Хотелось читать ей стихи, петь ей песни. Хотелось просто быть с ней. И Ибрагиму было это так непривычно, что мысль эта никак не могла уложиться у него в голове. После того, как он стал султаном, с каждой из своих фавориток он проводил не более одной ночи. Но Хюррем он не готов был бросить после единственного хальвета: сейчас, глядя на неё, он осознавал, что искренне желает ещё бесконечное множество раз разделить с ней своё ложе. Или же её ложе, как получилось сегодня…       — Повелитель, вы читаете стихотворения так проникновенно, будто бы каждое сказанное вами слово вы пропускаете через всего себя, — Хюррем посмотрела на Паргалы с восхищением, она озарила его тёплой, безумно милой улыбкой и в тот же миг уронила свою голову ему на грудь и мечтательно прикрыла глаза.       Ибрагим повернулся к Хюррем и прошептал ей на ушко:       — Я вообще очень уважаю искусство. Помимо поэзии увлекаюсь и живописью, и музыкой. Уже давно я овладел искусством игры на прославленной в Европе скрипке.       — Скрипка… — Хюррем вздохнула и на пару мгновений погрузилась в сладкие воспоминания, — За всю жизнь мне довелось услышать пение этого инструмента всего лишь раз. И до сих пор, вспоминая проникновенные звуки скрипки, меня бросает в мелкую дрожь.       Паргалы провёл рукой по голове рыжеволосой.       — Хочешь, я сыграю специально для тебя?       Хюррем, воодушевившись предложением султана, приподнялась с его груди и плавно кивнула. Она была очарована добротой и любезностью падишаха.       — Тогда поспешим в мои покои. Туда же повелю принести завтрак.       Сразу же после этих слов Паргалы вылез из-под одеяла, накинул на себя рубаху, затем жилет и поспешил к двери. Только он поднял руку, чтобы в неё постучать, как сзади услышал звонкий смех Хюррем.       — Что же тебя позабавило? — Ибрагим обернулся и взглянул на девушку хитрым прищуром.       Рыжеволосая приподнялась и облокотилась на перила своей кровати.       — Государь, вы, конечно, вольны постучать. Однако у меня нет прислуги… За дверями лишь пустой коридор!       — Вчера ближе к ночи сюда наведывалась Нигяр, — Паргалы приподнял бровь и поставил руки на пояс, — Калфа, наверняка, позаботилась о том, чтобы я, оставаясь здесь, ни в чём не нуждался. Спорим, что за дверью уже ждут моих приказаний?       Рыжая пожала плечами, но, немного поразмыслив, смело и с азартом воскликнула:       — Спорим!       Не отводя взгляда от Хюррем, Паргалы одной лишь рукой отворил её, и покои через считанные секунды оказались открыты. Падишах сделал шаг в бок, и перед собой в коридоре рыжеволосая увидела всех, кого только можно было увидеть. Взору Хюррем открылись две служанки: одна из них прижимала к себе кувшин с водой и пустые стаканы, а другая — держала на весу серебряный поднос с фруктами. За девушками рыжая приметила Сюмбюля агу, на руках которого лежал аккуратно сложенный наряд повелителя, а сбоку, будто бы невзначай, стояли и переговаривались между собой Дайе и Нигяр.       Заметив, что дверь в покои отворилась, все служители гарема мигом замолкли и одновременно поклонились. А после выпрямились и замерли, продолжив стоять недвижимо, будто бы не дыша.       Это показалось Хюррем забавным, и она, не желая никого обидеть насмешливым взглядом, стыдливо отвернулась.       С довольной ухмылкой, почувствовав себя победителем во внезапно родившемся споре, Ибрагим кивнул сначала своей фаворитке, а затем и служителям гарема.       — Фрукты и воду отнесите ко мне в покои. Туда же подайте полноценный завтрак для меня и Хюррем хатун. И, конечно, принесите нам наряды.       Сюмбюль с довольным лицом, радостно осознав, что предугадал просьбу государя, протянул ему заранее подготовленное одеяние — длинный золотистый кафтан, чёрные штаны и чёрную рубаху с узорчатыми нашивками вокруг блестящих пуговиц.       Ибрагим сделал шаг назад и указал рукой на сундук, чтобы евнух положил туда принесённый им наряд.       — Но это ещё не всё, ага, — самодовольно промолвил султан, — Моя спутница также нуждается в платье. Думаю, красный цвет будет ей к лицу.       От услышанного глаза Хюррем загорелись, а на лице её расползлась улыбка. Вот и первый подарок от повелителя!       — Слушаюсь и повинуюсь, мой государь, — евнух был явно удивлён желанию падишаха, но деваться было некуда.       Когда служители гарема удалились, рыжеволосая вскочила с кровати и подбежала к Ибрагиму:       — Спасибо! Я так тебе благодарна — у меня, наконец, появится красивое платье!— радостно промолвила она, — Тот наряд, что даровали мне на наш первый несостоявшейся хальвет, к несчастью, не сохранился…       Рыжеволосая крепко обняла Паргалы, а тот ласково уткнулся носом в её плечо. Каждое прикосновение Хюррем доставляло султану удовольствие: он жадно прижимал девушку к себе, не желая больше никогда не выпускать её из рук.

***

      Как можно скорее служители гарема отыскали для Хюррем красное платье её размера. Это было не очень просто, но старательные и покорные Нигяр, Сюмбюль и Дайе в страхе расстроить повелителя готовы были пойти на многое.       И вот Ибрагим с Хюррем, держась за руки, уже шли по устланному золотом пути, ведущем в султанские покои. Идти здесь было для рыжеволосой не впервой, однако на этот раз она знала, что точно попадёт внутрь спальни падишаха, а не останется снаружи, как это было в прошлый раз.       Извилистый «золотой путь» пара преодолела достаточно быстро, и вот оба уже сидели на подушках и поедали разные вкусности.       — Столько еды сразу мне приходилось видеть только на праздниках в гареме! — призналась Хюррем.       — Если хочешь, я могу приказать, чтобы тебе готовили отдельно от всех ту еду, которую ты захочешь, — Паргалы проговорил это громко, словно желая, чтобы его услышал весь дворец.       Хюррем поблагодарила падишаха, не веря своему счастью, задаваясь вопросом: сон это или явь?       За эту ночь и утро Ибрагим сделал рыжеволосой уже несколько подарков. «Одаривая» Хюррем всем тем, чего у неё не было ранее, Паргалы демонстрировал свою власть — показывал, насколько она сильна и безгранична.       А бывшая госпожа, обладая смекалкой и догадливостью, осознавала истинную причину щедрости падишаха. Она понимала, что, найдя к султану правильный подход, сможет получить от него ещё много ценных даров. Несомненно, на новых нарядах и разнообразных блюдах всё не закончится: Хюррем желала гораздо большего.

***

      Сулейман открыл глаза. За дверью он услышал голоса суетящихся слуг — это означало, что Ибрагим уже проснулся. Бывший падишах поспешил подняться со своей кровати: он вспомнил, что Паргалы назначил ему встречу на сегодняшнее утро. Ах, а ведь он чуть не забыл о ней! С этой мыслью великий визирь начал одеваться. Всего каких-то десяти минут ему хватило, чтобы полностью привести себя в порядок. Не завтракая, он бодрым шагом направился в сторону султанских покоев.       Стражники, охранявшие комнату Ибрагима, при виде великого визиря склонили головы.       — Приветствуем вас, паша! — хором воскликнули они.       Сулейман улыбнулся:       — Государь уже проснулся?       — Да, паша, — главный охранник кивнул, — Повелитель сейчас завтракает. Но он не один — с наложницей.       — Хорошо… — Сулейман уставился в пол: его смутило, что Ибрагим, по обыкновению рассказывающий своему другу всё, на этот раз не поведал ему о своих планах провести сегодняшней ночью хальвет, — Девушка от Валиде? — решил уточнить визирь.       Стражник отрицательно покачал головой.       — Нет, господин. Наш повелитель сам привёл эту девушку.       Ответ служителя дворца ещё сильнее озадачил бывшего падишаха. Он нахмурил брови и в задумчивости прикусил губу.       — Знаешь, как её зовут?       Охранник тяжело вздохнул, упорно роясь в глубинах своей памяти.       — Хюррем — так её назвал государь, когда шёл по коридору. Совершенно точно, Хюррем хатун.       Ком подкатил к горлу Сулеймана…