Поменяться местами

      Сулейман стоял недвижимо. Стоял, уставившись в закрытую дверь, ведущую в покои султана. Смотрел на её золотые ручки, на её резные узоры… Смотрел с каменным побледневшим лицом, с округлившимися глазами, которые в миг потухли. Не стало в них волшебного блеска, который был символом борьбы Сулеймана со всем этим миром во имя главного смысла его жизни — его безумно сильной и искренней любви.       Судьба вновь нанесла удар бывшему падишаху по самому больному месту. Она ударила безумно сильно, а главное, неожиданно — именно тогда, когда, казалось бы, заветная мечта вновь воссоединиться с Хюррем почти стала реальностью.       Сулейман не мог пошевелиться, не мог даже вздохнуть. Сейчас, наконец, он осознал, какую ужасную боль испытывала его госпожа каждый раз, когда за этой самой дверью её любимый супруг уединялся с другими женщинами.       Внутренний мир Сулеймана словно опустел, и ничего не осталось: всё, ради чего он разменял свою великолепную султанскую жизнь, было уничтожено, разбито вдребезги. Однако он продолжал твердить про себя, что всё происходящее — какая-то нелепая ошибка. Но в ту же секунду за дверями султанской спальни послышался родной и до боли знакомый голос Хюррем. Увы, здесь нет никакой ошибки…       Руки и ноги Сулеймана задрожали. Медленно подняв трясущуюся руку, он сжал её в кулак. Сжал так сильно, что мощные пальцы его впились в ладонь, оставив на ней кровяные следы. Одним лишь этим кулаком он в миг готов был одолеть стражников и с диким рёвом ворваться к Ибрагиму в покои, чтобы там голыми руками удушить его, не оставив ему ни единого шанса на жизнь.       Глаза Сулеймана налились кровью. Взгляд его стал походить на взгляд безумца. Необычайный гнев и злость за одно лишь мгновение взяли над разумом его и телом полную власть. И вот, он уже дёрнулся в сторону одного из стражников, как вдруг замер, приметив шехзаде Мустафу в другом конце коридора.       Наследник убегал от служанок: судя по всему, он захотел поиграть с ними в догонялки. Для бывшего падишаха не было секретом, что его дорогой сын любил активные и подвижные игры, чем часто доставлял проблем своей матери и нянькам.       При виде невинного, чистого душой шехзаде, Сулейман отказался от своей ужасной задумки. Он разжал кулак, и рука его резко упала вниз. Зажмурив глаза и опустив голову, он побрёл подальше от этих проклятых покоев. Он желал лишь одного: забыться. Забыть, кто он такой, о чём он мечтал и чем он жил. Забыть свой язык, свою веру. Забыть своё имя, а главное — имя той, ради которой он лишился всего.       Бывший падишах чувствовал, что ему необходим воздух, что ему остро необходимо уйти куда-то далеко отсюда. Ибо здесь была похоронена его сладкая надежда на счастье, которым он грезил, которое снилось ему по ночам.       Сулейман плёлся по тёмным коридорам дворца словно целую вечность. Около султанских покоев он был молодым и сильным мужчиной, а выйдя в дворцовый сад, он чувствовал себя седовласым и горбатым стариком, прожившим долгую и мучительную жизнь, лишённую всякого смысла.       Свежий, ароматный и необыкновенно красочный дворцовый сад показался Сулейману серым и мрачным. Прохладный ветер подул в лицо паше, и он зажмурился. Он вдохнул запах скошенной травы и недавно распустившихся цветов, но распознал лишь запах сырости и грязи. Весь это мир померк в глазах бывшего падишаха. Он перестал замечать всё прекрасное, что его окружало. Раньше он мог наслаждаться жизнью, мог ставить цели и смотреть вдаль — в своё великолепное будущее. Но великолепного будущего не стало: некуда отныне смотреть.       Великий визирь сделал пару шагов вперёд и с жалобным выражением лица облокотился на деревянную периллу. Он недовольно взглянул на высокий шатёр, располагавшийся возле фонтана, под которым отдыхала Махидевран в окружении служанок.       «А ведь и она когда-то страдала так же, как и я сейчас: плакала из-за измен, плакала из-за того, что дорогой муж от неё отказался… Печально, что и в этой жизни госпожа не любима» — с горечью признал Сулейман.       Вдруг к шатру, где восседала султанша, привели и Мустафу: видимо, во время догонялок наследника всё же поймали и сумели вывести на прогулку.       Сулейман вспомнил, что обещал шехзаде сразиться на игрушечных клинках. Однако сейчас бывший падишах чувствовал себя настолько плохо, что не был готов ни к каким развлечениям. Даже с дорогим сыном.       Поэтому паша шаткой походкой побрёл к главным воротам дворца. Он шёл, ни на кого не обращая внимания, глядя лишь себе под ноги. Шёл долго и мучительно, целиком и полностью погрузившись в свою думу. Но, добравшись до центра города, он всё же решил пробудиться от забытья.       Жизнь на базарной площади, как и всегда, кипела: одни продавали, другие покупали, третьи в своё удовольствие прогуливались и общались с другими людьми. Кто-то улыбался, кто-то смеялся, кто-то демонстративно размахивал руками. Каждый принимал свою жизнь и был рад тому, что она у него есть. Пускай, не идеальная, пускай, полная забот и хлопот. Зато своя…       А вот Сулейман ту жизнь, которую он проживал сейчас, своей не считал. Он уже более полугода примерял на себя роль другого человека. Он никогда не забывал того, кем являлся на самом деле…       Размышляя обо всём этом, Сулейман провёл почти весь этот день. Он блуждал по улочкам Стамбула, и всё думал, думал, думал… О своей сущности, о Хюррем, об Ибрагиме. О великой любви, о потерянной надежде, об обиде на весь этот мир.       Бывший падишах искренне надеялся, что бесцельные прогулки по городу помогут успокоить его израненное сердце. Но легче не становилось… И тогда Сулейман решил опробовать одно наиболее действенное средство, коим раньше никогда не пользовался: он решил сходить в кабак и излить какому-нибудь несчастному эфенди свою душу, и запить всю боль греховным напитком.       Когда Сулейман был султаном, он считал подобное ниже своего достоинства, он никогда и ни за что не доходил до такого. Но сейчас он не падишах, не властелин мира, не отец своего народа, а значит, можно было и согрешить.       Вечерами в кабаке всегда было много народу. Танцовщицы расхаживали между столиками и бросали на посетителей свои хитрые взгляды, музыканты безостановочно играли задорную музыку, то и дело принимая заказы от развесёлых мужичков.       Сулейман заказал кувшин самого дорогого вина, а затем расположился за одиноким столиком в тёмном, но очень уютном углу кабака. Он уселся на маленьком пыльном диванчике весьма удобно: ноги вытянул вперёд и всем телом облокотился на мягкую спинку. И затем разом опустошил округлый стакан с вином.       Вкус напитка не пришёлся Сулейману по душе. С непривычки он скривил лицо, и с грохотом поставил кружку обратно на низкий столик. Спустя пару мгновений он почувствовал, как внутри у него что-то переменилось. Быть может, стало легче? Нет, одного стакана явно не хватит для того, чтобы облегчить душевные страдания.       И тогда паша вновь потянулся за кувшином с вином и вновь наполнил свой опустевший кубок.       Сделав несколько глотков и в очередной раз задумавшись над тем, стало ли ему легче, Сулейман тяжело вздохнул. Он грустно опустил голову вниз, а, подняв её, приметил, как за столик к нему подсел человек.       — Повелитель, что же вы делаете? — осуждающе спросил тот.       Бывший падишах протёр покрасневшие глаза:       — Шейта? Не ожидал тебя здесь увидеть, — Сулейман хоть и старался говорить чётко, но язык его непроизвольно начал заплетаться.       Колдун отодвинул на край столика кувшин с вином, за которым вновь потянулся его собеседник.       — Повелитель мира не должен доходить до такого!       — Где же ты видишь повелителя, мой славный друг? — Сулейман рассмеялся и небрежно махнул рукой, — Я ведь никто, эфенди! И звать меня никак. Я всего лишился! От прошлого Сулеймана осталось лишь его имя. И Хюррем не со мной… А я ведь люблю её! Я мечтал просыпаться с ней по утрам, я мечтал, что она вновь родит мне моих детей. Но отныне госпожа моя принадлежит Ибрагиму… Ибрагиму — моему лучшему другу, моему соратнику, моему спутнику по жизни. Скажи, как же мне пережить такое? — бывший падишах вновь пододвинул кувшин с греховным напитком себе и отпил из него, не наливая вина в стакан.       — Государь, а не задумывались ли вы над тем, что с Паргалы вашей супруге будет гораздо лучше?       Вопрос Шейты смутил Сулеймана, и тот удивлённо приподнял обе брови.       — Я знаю, что Хюррем вновь полюбила меня. Я видел, как она смотрела на меня в нашу последнюю встречу! Будь уверен: если её чувство ко мне было настоящим в нашей прошлой жизни, то и в этой жизни оно должно разгореться снова.       — Слишком наивные мысли для такого серьёзного человека как вы, повелитель, — шайтан фыркнул, а затем злобно усмехнулся, — С чего же вы взяли, что она вас любила? Она не в вас была влюблена, а в ваш титул, в вашу власть и ваши богатства. Именно поэтому, если ей предстоит выбирать между султаном Ибрагимом и вами, она выберет вашего друга. Ибо она живёт лишь ради себя, заботясь только о своих интересах.       Эти слова привёл Сулеймана в бешенство:       — Да как ты смеешь говорить такое о моей Хюррем, паршивец?! Тебе придётся поплатиться за свои слова: я тебя уничтожу! — паша кричал неистово, надрываясь, хрипя и громко вздыхая. Вновь сделав глоток из кувшина с вином, он потянулся к своему собеседнику через стол, вцепился в его воротник и со всей силы начал трясти: — Я казню тебя, запомни! Голову твою отрублю и прикажу пронести её по базарной площади. Чтобы все знали, что никто не имеет права клеветать на мою возлюбленную.       Работники кабака насторожились. Крики Сулеймана вынудили их подойти ближе и морально приготовиться к тому, что скоро им придётся разнимать драку. Но улыбчивый Шейта с полным спокойствием махнул им рукой и прикрикнул, что всё в порядке.       Поведение бывшего падишаха лишь раззадорило шайтана. Громко и демонстративно он начал смеяться прямо в лицо Сулейману, а затем с силой оттолкнул того на диван.       — Вина вам на сегодня достаточно, — констатировал эфенди, — Заставлять не могу, но настоятельно рекомендую вам больше не пить, — Шейта поднялся с места и отряхнул свой дорогой кафтан, — Я вижу, что вам тяжело. Мне больно смотреть на ваши страдания. Но, увы, ваша Хюррем никогда не будет с вами, ваши пятеро детей никогда больше не родятся на свет, ваш Мустафа больше никогда не назовёт вас отцом, Валиде — сыном, а Хатидже — братом. До конца жизни вам придётся подчиняться своему рабу. Поэтому дам вам совет: выпейте тот чудодейственный напиток, что я несколько месяцев назад подарил вам. Выпейте, чтобы вернуться к своей прежней жизни, чтобы закончить свои мучения.       Не удостоив бывшего падишаха даже прощального кивка, Шейта эфенди ушёл. Он растворился в толпе веселящихся мужичков, оставив убитого горем Сулеймана вновь наедине с наполовину пустым кувшином вина. Пожалуй, и этой половины вскоре там не останется…