Глава 30 "Приступ"
12 октября 2020 г., 01:05
Гюльфем, Хатидже и Валиде после неприятного инцидента с Махидевран доедали свой ужин втроём в полной тишине. Когда же начал моросить дождь, женщины решили покинуть террасу и продолжить ужин внутри.
Хафса султан призвала наложниц, приказав им занести все недоеденные блюда в её покои. Отдав девушкам все необходимые поручения, Валиде резко запрокинула голову назад и, устремив свой взгляд куда-то ввысь, прищурилась:
— А вот и Сулейман, за которого ты так переживала… — недовольно произнесла она, обращаясь к дочери, пальцем указывая на террасу этажом выше.
Обрадованная Хатидже обернулась, и широкая улыбка расползлась на её лице:
— Сулейман! — протяжно и с наслаждением произнесла девушка.
— Дочка, опомнись! — грозным тоном Валиде заставила султаншу развернуться обратно, — Не слишком ли много внимания ты уделяешь этому человеку? Вчера уговаривала Ибрагима подарить паше дворец у Ипподрома, а сегодня целый день переживала, что он отсутствовал во дворце. О, Аллах, какой стыд!
Чувствуя назревающий скандал, Гюльфем решила попробовать спасти ситуацию:
— Валиде, позвольте сказать, — неуверенно начала она, — Хатидже султан целый день сегодня ожидала Сулеймана пашу, потому что он обещал ей… Обещал… — девушка на ходу пыталась придумать, что же такого визирь мог «пообещать» сестре султана, и затем в голову ей пришла, возможно, нелепая, но при этом достаточно интересная мысль, — Лошадь!
— Лошадь? — переспросила Айше Хафса.
— Да, матушка. Не хотела пока рассказывать вам об этом, но раз Гюльфем уже выдала мой секрет, то… — Хатидже посмотрела на подругу и еле заметно ей подмигнула, — Я попросила Сулеймана подобрать для меня коня.
Валиде окинула дочь удивлённым взглядом.
— Хатидже, но ведь ты раньше никогда не ездила верхом!
— А сейчас мне захотелось научиться, мама. И наш великий визирь обязан мне в этом помочь.
— Но ведь это так опасно! — Валиде громко охнула, — Я буду переживать за тебя.
— Госпожа, не стоит, — вновь вмешалась в разговор Гюльфем, — Сулейман паша очень сильный. Сколько раз он спасал жизнь нашему повелителю? И Хатидже султан на время обучения будет находиться под его защитой. Будет надо, не сомневайтесь, он жизнь свою за неё отдаст. Ведь он бесконечно предан правящей семье! — Гюльфем улыбнулась, взглянув на удивлённую Валиде.
Та, ненадолго погрузившись в думу, облокотилась на спинку дивана.
— Хорошо, ваша взяла, — наконец, сдалась Хафса, — Но прошу, пусть и Гюльфем посещает эти уроки и не спускает с тебя глаз, Хатидже. Я, кроме как ей, больше никому не могу по-настоящему доверить тебя.
Радостная и осчастливленная Хатидже бросилась к матери обнимать и целовать её.
— Валиде, вы даже не представляете, как сильно я мечтала об этих уроках!
— Представляю, представляю! — улыбаясь, промолвила Хафса, — Ты так сильно меня обнимаешь, что кажется, можешь меня сломать!
Гюльфем смотрела на мать и дочь с умилением. Она гордилась тем, что смогла помочь подруге избежать ссоры с Валиде. Осталось лишь Сулейману поведать о том, что ему предстоит заниматься с сестрой султана верховой ездой…
Но вот сверкнувшая молния наполнила женщинам о том, что на террасе оставаться не следует, и поэтому все мигом отправились внутрь покоев.
***
Сулейман держал флакон с дьявольским напитком у самого рта. Всё это время он решался, собирался с силами. Ещё пару минут назад он был полон решимости, но сейчас от неё не осталось и следа. И почему уверенность покидает человека именно тогда, когда до принятия судьбоносного решения остаётся один лишь шаг? Сулейман вздохнул. Он посмотрел вдаль — в сторону беспокойного Босфора. Пролив, как и всегда, был прекрасен. Огненные лучи уходящего за горизонт солнца, пробивавшиеся сквозь капли слабого дождя, трогали его воды, оставляя на них блестящие следы рыжего цвета. «Подобно локонам Хюррем… — подумал про себя Сулейман, — Ах, эти прекрасные локоны!» — вновь молча восхитился он и тут же оцепенел от ужаса. Неужели он больше никогда и ни за что не сможет полюбоваться ими? Неужели он вновь навеки потеряет возможность к ним прикоснуться? Неужели не сможет более насладиться их ароматом? Бывший падишах уже отвык от мысли, что Хюррем больше нет. Всё это время он жил, зная, что она где-то рядом. Что она живёт, что она дышит… Но теперь снова должно настать расставание. Расставание длиною в вечность. Сулейман сморщился при мысли об этом и затем вновь прислонил тонкий стеклянный краешек склянки к губам. Он не захотел больше ни о чём думать. Он решил действовать не разумом, а сердцем. Ибо сейчас только сердце могло подсказать ему, как поступить правильно. Визирь закрыл глаза и напоследок вдохнул великолепный запах спасительного эликсира. Вдохнул, насладился им и плавным движением руки вылил его прямо на тёмно-зелёные кусты, растущие под террасой. Красивая красная жидкость, беспощадно вылитая из склянки, смешалась с косым дождём. За ней в пушистую зелень кустов полетел и опустошённый стеклянный тюбик. Сулейман погрузился в шок, им овладел тихий ужас. Руки и ноги его затряслись, лицо исказилось и побледнело. Что же это было? Глупость? Безрассудство? Или же славный подвиг? Бывший падишах попятился назад, но неожиданно для себя натолкнулся на человека, незаметно пробравшегося на террасу. Им оказался Насух эфенди, не пожелавший дожидаться друга внизу. — Прости, что не исполнил твою просьбу и всё же поднялся наверх. Пойми, я всего лишь беспокоился за тебя, ибо знал, в каком состоянии ты меня покидал, — Матракчи грустно покачал головой. Сулейман посмотрел на товарища испуганным взглядом: — Ты даже не представляешь, что я мог натворить сейчас, — дрожащим голосом проговорил он, — Я чуть вновь не погубил её… Услышав эти слова, Насух эфенди дёрнулся. — Кого? О ком ты говоришь? Что произошло? — он начал задавать другу вопросы, на которые тот, к несчастью, совсем не спешил отвечать. Но Матракчи не сдавался и продолжал настаивать на своём: — Прошу, ответь мне, паша! Сулейман опустил свой потерянный взгляд в пол и начал бормотать еле слышно — так, что Матракчи с трудом разбирал, что же тот говорит: — Меня лишили всего… Не счесть того, что у меня отняли! Лишили меня моего призвания, семьи лишили… И ничего у меня не осталось. Признаюсь: мне было сложно смириться с этим. Но сейчас в эту самую секунду я осознал: оставшись ни с чем, я не перестал быть собой. Никто не отнимал у меня моё сердце. Оно такое же, как и прежде. И, так же, как раньше, оно продолжает любить. И я принёс себя в жертву во имя этой любви. Поверь, ещё пару мгновений назад я желал вырвать из груди своё сердце и позабыть о своём жарком чувстве. Я готов был вернуться в великолепный мир, в котором не будет её — моей госпожи. Я решался на этот отчаянный шаг, но не смог. Ибо я люблю её больше своей собственной жизни. Люблю сильнее, чем тот славный мир, который я покинул ради неё, который ради неё я посмел уничтожить… Пускай, тот мир отныне лишь моя ненадёжная память. Пускай! Мне не жаль! Мне ничего не жаль, кроме моей госпожи и моего бесконечно сильного чувства к ней. Насух эфенди глубоко удивился словам бывшего падишаха. Неужели тот настолько сильно страдает из-за любви? Но почему же тогда он раньше не рассказывал о своей возлюбленной? Неужели не доверял своему близкому другу? Или же его слова о любви — всего лишь действие коварного вина? Сулейману стало стыдно перед Матракчи: стыдно за вечер, проведённый в кабаке, за свой странное поведение, за это глупое и нелепое откровение. Откровение, сказанное в непосредственной близости от покоев султана… Сулейман принял решение как можно скорее покинуть террасу, пока не наговорил здесь ещё много лишнего. — Я больше не хочу... Не хочу оставаться здесь, - тихо пробормотал он. Он сделал шаг вперёд, но вдруг почувствовал, как в области сердца больно кольнуло. Он схватился за бок и, не успев опомниться, упал, как подкошенный. — Паша? — испуганно воскликнул Матракчи, безуспешно попытавшись поймать падающего друга, — Сулейман, что с тобой? — вновь прокричал он и мигом опустился на корточки, начав тормошить бывшего падишаха за плечи. Но тот всё не приходил в себя…
