Поменяться местами

      Сулейман обнаружил себя на побережье бескрайнего моря, воды которого были на удивление спокойны и неестественно прозрачны. Небо было голубым, чистым, и, словно король, на нём правило огромное жёлтое солнце. Оно было ярким, но совершенно не слепило глаза, и лучи его не обжигали кожу, а лишь приятно грели её. На ногах бывшего падишаха не было обуви — босыми ступнями он ступал по тёплому рассыпчатому песку. Вокруг не было ни души — только где-то вдалеке пели птицы, будто бы призывая Сулеймана идти на их чудные звонкие голоса.       И бывший падишах поддался их зову. Он пошёл птицам навстречу, сначала медленно, степенно — гордой султанской походкой… Затем шаг его ускорился, и в конце концов Сулейман перешёл на бег.       Но вот за отвесной скалой, украшавшей побережье, он увидел великолепный трон, на котором восседал человек. Его красивый тюрбан с пышными перьями, блестящий кафтан с пришитыми к нему драгоценными камнями, давали понять, что это не простой человек, а господин, обладающий огромной властью и богатствами. Сулейман узнал в нём своего отца — султана Селима Явуза. Тот смотрел на бесконечную морскую гладь таким грозным взглядом, что, казалось, он желал подчинить себе целое море.       Сулейман подошёл к трону и поклонился.       — Отец… — нерешительно произнёс он.       Селим окинул сына презрительным взглядом:       — Я тебе не отец.       Слова девятого султана Османской империи задели Сулеймана до глубины души. Он сделал широкий шаг вперёд и встал прямо напротив отца, загородив тому вид на необычайно красивый морской пейзаж.       — Неужели этими словами ты отрекаешься от меня? — обида звучала в голосе Сулеймана.       Через пару мгновений он вновь ощутил на себе недовольный взгляд падишаха.       — Мой сын — правитель, продолжатель династии Османов, властелин этого мира! А кто стоит сейчас предо мной? Раб, склоняющий свою голову перед всякими проходимцами! Какой стыд, какой небывалый позор… Я поражён. Поражён до глубины души! Ты отрёкся от своей семьи — от матери, от сестёр, от прекрасных детей. Ты отрёкся от своего народа, от своего государства. Ты свою жизнь отдал презренному рабу. И ради кого всё это? — падишах сморщился, — Ради женщины! Какой-то женщины…       — Она — любовь всей моей жизни, — сердце Сулеймана сжалось от невыносимой боли, — Ты не можешь меня понять, потому что никогда не терял свою любовь.       Селим посмотрел на сына и тут же отвёл взгляд в сторону. Нет, никакие оправдания не смогут отныне спасти его честь!       Однако Сулейман не терял надежды объясниться перед отцом:       — Чувства, которые я испытываю, трудно передать словами. Но я всё же попробую описать, каково это, когда любимая твоя уходит из жизни, — он присел на корточки и заглянул отцу в глаза, — Папа, молю, просто послушай, каково это! Мир, окружающий тебя, остаётся таким же… Около тебя всё те же люди: с тобой, как и всегда, твои родные и близкие. Тебе по-прежнему принадлежит огромная власть, ты, как и раньше, безмерно богат. И, вроде бы, жизнь продолжается своим чередом. И не хватает лишь только её. Её нет, и тебя будто бы тоже нет, несмотря на то, что, на самом деле, ты есть: ноги твои ходят по этой земле, ты дышишь, видишь, слышишь… — голос Сулеймана начал дрожать, — Огромный и необъятный мир людей привык к круговерти, когда одни умирают, а на смену им приходят новые жизни. Однако ты не можешь смириться со смертью любимой. Ибо после её ухода ты осознал, что именно в ней заключался твой мир. Её не стало, и мира твоего тоже не стало, несмотря на то, что жизнь будто бы продолжается. Но нет… — Сулейман усмехнулся, на лице его появилась странная улыбка, полная боли и отчаяния, — Нет… Нет больше никакой жизни. Твоя душа умерла вместе с ней, и на земле этой осталось лишь твоё тело, внутри которого только пустота — пугающая, невыносимо ужасная. И сердце твоё, что раньше билось во имя любви, продолжает биться лишь по привычке, без смысла, без толка…       Сулейман взглянул на отца и почувствовал, как лёд, сковавший сердце Селима, начал таять. Поэтому с ещё большим энтузиазмом он продолжил свой чувственный монолог:       — Отец, поверь, пойдя на сделку с Шейтой эфенди, я вновь вернулся к жизни. Вместе с ней — с моей госпожой. Да, ради этого мне пришлось пожертвовать многим, а главное — семьёй, ибо теперь близкие мне люди не считают меня родной кровью. Но знай, несмотря на это, я не отрекался от своей семьи! И Валиде, и Хатидже, и моего льва Мустафу я, как и прежде, безумно люблю и оберегаю, как зеницу ока. Знай, папа, что я ни за что и никогда не брошу их в беде. Кем бы они не считали меня, я всегда буду относиться к ним, как к своим самым родным людям. А что насчёт Мехмеда, Михримах, Селима, Баязида и Джихангира… Я всё ещё верю, что они обязательно появятся на этот свет в нашем счастливом браке с Хюррем. Да, возможно, это звучит нелепо. Возможно, даже глупо… Но я привык добиваться любых своих целей, даже невозможных. Ведь это твоё воспитание, отец. Разве ты не помнишь, как учил меня быть упрямым? — Сулейман посмотрел на Селима хитрым прищуром и приметил, что тот одобрительно кивнул — он был рад, что сын не забывает его уроков.       — А ещё ты обвинил меня в том, что я бросил своё государство, — вновь начал вещать Сулейман, — Но всё это время я исправно продолжал служить своему народу! Поход, из которого мы вернулись несколько дней назад, стал успешным благодаря мне. Я возглавил Османское войско и привёл его к победе. Теперь же я продолжу свою службу в качестве великого визиря. Власть в моих руках хоть и не безгранична, как когда-то, но всё же велика. А Ибрагим… Пускай, ты и назвал его проходимцем, но не забывай, что это мой лучший друг! В своей прошлой жизни я приблизил его к себе не просто так. Не просто так я доверил ему свою жизнь! А всё потому, что он этого достоин. Он безумно талантлив, усерден, умён и мудр. Отличие между нами одно: я на роль султана богом избран, а он — дьяволом. Но выбор Шайтана оказался вполне удачным, и империя моя попала в хорошие руки. Поверь, отец, если бы Паргалы приносил моему народу даже самые малые страдания, я бы, позабыв о своих чувствах, выпил напиток Шейты эфенди и вновь обратился в падишаха.       Селим облокотился на спинку трона и расстегнул верхнюю пуговицу своего кафтана — от проникновенного монолога сына ему стало по-настоящему жарко.       — Я уже было подумал, что ты обезумел! — насмехаясь, признался он, — Подумал, что ты стал поступать так, как тебе говорят твои непонятные и противоречивые чувства. А ты, оказывается, всё равно не забываешь руководствоваться разумом. Это похвально! И всё же я рад, что ты не выпил жидкость, подаренную тем незнакомцем.       Сулейман стыдливо опустил голову вниз.       — Ах, отец, если бы я выпил тот дьявольский напиток, то никогда бы не простил себя за это…       — Конечно! Ведь это был яд! — Явуз расхохотался.       — Что? Что ты сейчас сказал?       — Шайтан забрал у тебя жизнь, и неужели ты действительно думал, что он так легко захочет отдать её обратно? — Селим вновь ухмыльнулся, приметив, насколько сильно округлились глаза у его сына, — Так что знай: твоя любовь, заставившая тебя вылить ту дьявольскую отраву в кусты, спасла тебе жизнь.       Сулейман, оцепеневший от удивления, еле заметно улыбнулся:       — Моя любовь сначала меня погубила, а затем спасла… — еле слышно пролепетал он.       — Ты хоть и лишился своего трона, но поверь, ты везунчик, — вновь промолвил Селим, — Потому что не каждому Всевышний послал настоящую любовь, и не каждому он даровал способность любить по-настоящему. Меня бог этим обделил.       — Но разве ты не любил Валиде? — Сулейман поднял на отца изумлённый взгляд.       Селим вздохнул. Он хлопнул ладонью по сидению трона, призывая сына сесть рядом. Тот принял серьёзный вид и нахмурился, чем позабавил Явуза.       — Не бойся, садись! — уже вслух султан призвал сына сесть на трон. Когда тот, лишённый всякой решимости, исполнил просьбу, Селим продолжил: — Конечно, я любил твою матушку. Любил, но не так, как ты любишь свою Хюррем. Я уважал Валиде за выдержку, мудрость, степенность. Я восхищался ей, ведь она великолепная, восхитительная женщина! И она меня уважала. Даже тогда, когда я совершал поступки, уважения не достойные. А таковых было много, ты и сам это знаешь… У нас с моей госпожой не было страсти, и все наши отношения сводились к взаимному почтению. Мы были друг для друга опорой, мы были друг другу советчиками. Однако отказаться от власти ради неё я не смог бы. Да и она вряд ли пошла бы на подвиги ради меня. И после смерти моей она горевала недолго…       Сулейман горько усмехнулся.       — Неужели ты не догадываешься, почему? — он резко взмахнул руками, — Ведь ты пытался меня убить! Меня — вашего родного и единственного сына. Не поверю, что ты позабыл, как прислал мне в санджак отравленный кафтан… И мама не позабыла: она так и не смогла тебе этого простить. Она возненавидела тебя.       — Знал бы ты, какие донесения мне на тебя приходили! Одно ужаснее другого… И что мне оставалось делать? — громко воскликнул Селим.       — Разобраться! Разобраться во всём и понять, что до тебя доходили лишь лживые выдумки моих врагов.       Воспоминания прошлого разозлили Сулеймана. Он резко встал с трона, отвернулся от отца и устремил свой взор в сторону моря, чтобы попытаться успокоиться и прийти в себя.       — Да, сын, я безумно тебя боялся: боялся, что ты займёшь моё место раньше срока. Боялся, потому что ты был очень силён. Почти вся империя любила тебя. Любила больше, чем меня — их повелителя. Потому что ты был лучше меня… Многие люди души в тебе не чаяли и готовы были носить тебя на руках, — Селим поднялся на ноги и подошёл к сыну, — К несчастью, я осознал, что натворил лишь тогда, когда посланник уже должен был прибыть к тебе с кафтаном, пропитанным ядом. Мои отцовские чувства проснулись в тот момент, когда уже нельзя было что-либо исправить. Но узнав о том, что ты остался жив, я обрадовался. Твоя смерть обернулась бы большой катастрофой как для меня, так и для всего нашего государства…       — Я счастлив, что ты признал это, — Сулейман вновь тяжело вздохнул, — Жаль лишь, что ты поведал мне об этом только сейчас.       Явуз положил обе руки на плечи сыну. Он был рад, что тот перестал гневаться и после некоторых внутренних размышлений вновь без ненависти взглянул на отца.       — Поверь, после своей кончины я многое понял, — продолжил Селим, — У меня, к счастью, на размышления теперь дана целая вечность. Но именно это отличает на с тобой, Сулейман. Я осознал глупость множества своих поступков лишь после смерти. А ты… Ты продолжаешь жить! И тебе выпала прекрасная возможность исправить свои ошибки при жизни. Этот Шейта эфенди хоть и подлец, но испытание, что он тебе послал, может стать для тебя одним-единственным шансом встать на путь исправления. Ведь ты, как и я, не лишён изъянов, и прекрасно знаешь о каждом из них. Исправляй ошибки, твори добро, и Аллах не оставит тебя. Он обязательно даст тебе то, чего ты так желаешь. А я буду возносить за тебя молитвы…       — Отец, я не думал, что когда-нибудь смогу услышать от тебя такие слова, — Сулейман был растроган. Никогда раньше он не вёл откровенных разговоров с отцом, и сейчас внутри себя он почувствовал приятное волнение.       Но вдруг совершенно неожиданно, словно где-то поблизости, он услышал чей-то плач, из-за чего насторожился.       — Отец, здесь есть кто-то ещё? — удивлённо спросил он.       Селим отрицательно покрутил головой.       — Здесь, кроме нас — никого. Просто где-то далеко, в мире живых людей, по тебе плачет твоя Хюррем, — Явуз вздохнул, — Поэтому тебе пора — поспеши к ней, успокой её, утри её слёзы.       — Я должен вернуться туда ради неё! — бывший падишах мечтательно закрыл глаза, — Но это значит, что настало время прощаться, отец.       — Ты прав, — Селим кивнул и затем крепко, как никогда раньше, обнял своего наследника, — Знай, что я безумно рад иметь такого сына, как ты, Сулейман… Султан Сулейман!