Глава 32 "Пробуждение"
27 октября 2020 г., 13:31
Сулейман открыл глаза. В теле его чувствовалась тяжесть, всё вокруг предстало перед ним каким-то смазанным, неправильным, а звуки, доносившиеся до него, были приглушёнными и невнятными. Но с каждой секундой сознание бывшего падишаха становилось всё яснее и яснее: вот уже он приметил дворцового лекаря, суетящегося над кроватью, и Ибрагима, беспокойно ходящего туда-сюда.
Сулейман понял, что произошло. Он вспомнил все события прошедшего вечера и тут же пристыдил себя за то, что стал причиной беспокойства его самых близких друзей.
— Повелитель… — тихо произнёс он, устремив свой взгляд на Ибрагима.
Тот, услышав голос паши, в тот же миг ринулся к кровати.
— Сулейман! — обрадованно воскликнул он, ибо больше всего на свете в тот момент он желал лишь одного: чтобы с его верным товарищем всё вновь стало в порядке.
Лекарь, скромно протиснувшись между стеной и Ибрагимом, нагнулся к изголовью больного:
— Паша, как вы себя чувствуете? Вас что-нибудь сейчас беспокоит? — поинтересовался он.
Сулейман через силу улыбнулся:
— Со мной всё хорошо, эфенди. Я чувствую лишь слабость.
— Всё потому, что у вас тяжёлое переутомление, паша, — пробормотал старик, — И, судя по всему, недавно вы пережили сильные волнения.
— Конечно! — в разговор вмешался Паргалы, — Сулейман прошёл через всю войну с Венгрией, затем много сил потратил в сложной и утомительной дороге обратно, а вчера я дал ему новое назначение и массу новых обязанностей. Всё навалилось комом…
— Что вы, повелитель, — Сулейман приподнялся с подушки и вновь посмотрел на Ибрагима, — И участие в войне, и новая должность — всё это не обуза, а огромная честь для меня. Мне жаль, что я дал вам такой глупый повод разочароваться во мне.
В этот миг Сулейман испугался, что из-за болезни Ибрагим отстранит его от дел и назначит на его место другого пашу, который сможет сразу же приступить к своим обязанностям. Но Параглы и думать об этом не стал. Он с задором хлопнул друга по плечу и широко улыбнулся:
— Ещё ни разу я не разочаровывался в тебе, Сулейман. Надеюсь, что так будет и впредь. Ведь ты мой великий визирь — моя главная опора, моя правая рука. Именно поэтому я хочу, чтобы ты был здоров, — Паргалы обернулся к лекарю, — Скажи, эфенди, что для этого нужно?
На пару секунд старик задумался, но затем, выпрямившись, уверенно дал ответ на вопрос падишаха:
— Паше необходим покой: хотя бы две недели постельного режима. А также больному нужно в течение этого времени принимать лекарства, которые я для него приготовлю.
— Прекрасно! — Паргалы демонстративно хлопнул в ладоши, — Сулейман, указания лекаря для тебя не просто совет, а мой приказ, который ты обязан выполнить неукоснительно.
— Но как же мой пост, повелитель? — бывший падишах недовольно нахмурился.
Ибрагим ожидал услышать этот вопрос. Он был доволен тем, что, несмотря на личные проблемы, великий визирь не забывал о стране. Именно так, по мнению Паргалы, выглядела верность империи — желание самоотверженно служить народу, забывая о собственных нуждах. Это было похвально, это качество своих подданных султан считал наиболее ценным.
— Если ты переживаешь из-за того, что государство временно останется без великого визиря, то не думай об этом, — из уст Ибрагима полились приятные слова поддержки, — Твой пост будет тебя ждать: поправившись, ты приступишь к своим обязанностям. Но, чтобы у тебя был ещё больший стимул поправиться, я решил подарить тебе дворец у Ипподрома. Прикажу, чтобы с завтрашнего дня там начали делать ремонт. Можешь пока подумать над тем, как обставишь свой новое жилище.
— Это честь для меня, государь! Ваш подарок очень щедр, — Сулейман, как полагалось, потянулся к руке Ибрагима и поцеловал её, а тот вновь довольно улыбнулся:
— За такого визиря и сотни дворцов не пожалею. Ты, главное, выздоравливай.
— Государь, — вновь пробормотал лекарь, — Позвольте мне удалиться: я приготовлю для паши необходимые лекарства и отвары.
Паргалы легонько кивнул.
— Конечно. Думаю, и мне пора идти. Пусть паша отдыхает.
Ибрагим уже был одной ногой в коридоре, как Сулейман негромко и весьма неуверенно окликнул его. Всё время с момента своего пробуждения бывший падишах желал спросить о Матракчи. Желал, но отчего-то не решался. Наверное, потому, что испытывал перед Насухом эфенди глубочайший стыд. Ах, каких глупостей он только не наговорил ему! Пожалуй, придётся ещё долго извиняться и оправдываться перед ним.
Ибрагим удивлённо уставился на визиря в ожидании, когда же тот начнёт говорить. И вот, наконец, Сулейман смог выдавить из себя короткий вопрос:
— Матракчи… Где он?
— Он преданно ждёт, когда ты придёшь в себя, — султан улыбнулся, — Я сейчас же пошлю за ним.
Не дожидаясь слов благодарности, Паргалы ушёл, оставив Сулеймана наедине с собой.
***
Хюррем поглядывала на дверь, ведущую в покои великого визиря, тайком, из-за угла. Из глаз её текли слёзы, она тихонько всхлипывала, то и дело протирая глаза уже насквозь промокшим рукавом платья. Некоторое время назад, когда она и Ибрагим доедали свой сытный ужин, с террасы раздался крик. Оба в тот же миг выбежали на балкон и застали страшную картину: Сулейман в какой-то странной неестественной позе лежал на полу недвижимо, смиренно… Его пытался привести в чувства какой-то мужчина, которого Хюррем не приходилось видеть раньше. Им оказался хороший товарищ великого визиря — Матракчи Насух эфенди. Паргалы, немедля, послал за лекарем, и вместе с Матракчи начал поднимать пашу, чтобы перенести его в покои. Хюррем почувствовала, как ноги её задрожали, как подкосились. Она присела на корточки и издалека посмотрела на лицо бывшего падишаха. Его синяки под глазами и мертвецки-бледные губы заставили рыжеволосую содрогнуться. Она была уверена, что ненавидит Сулеймана: со вчерашнего вечера она считала его лжецом и предателем. Но, когда увидела его таким несчастным и беспомощным, сердце её сжалось. И сейчас, стоя за углом и поглядывая на дверь покоев Сулеймана, она тихо молила бога, чтобы тот пощадил бедного пашу, чтобы не отбирал у него его драгоценную жизнь. Сколько времени Хюррем уже ждёт новостей? Что творится в маленькой комнатке великого визиря, и почему оттуда не доносится ни единого звука? Не слышно ни плача, ни смеха, ни вздохов сожалений — лишь тишина, полная тишина… Хюррем облокотилась на стенку. Она вспомнила, как однажды побывала в комнате Сулеймана. Это было перед самым походом: после того, как она шантажом попыталась выманить у него пару кинжалов, чтобы защищаться ими от Махидевран. Бывшая госпожа улыбнулась — какой же милый разговор произошёл между ними тогда! Наслаждаясь воспоминаниями, она закрыла глаза: — Прости меня, — сорвалось с уст Хюррем, — В этом дворце трудно понять, кто друг, а кто враг. Ответь лишь на один вопрос. В гареме султана столько девушек… Почему же ты так усердно принялся защищать именно меня? Сулейман пожал плечами и печально улыбнулся. Тяжело вздохнув, без лишних раздумий он ответил: — Потому что так говорит мне моё сердце… Эти слова до глубины души поразили рыжеволосую. Она совсем не ожидала услышать от Сулеймана подобное откровение и, не зная, как правильно на него ответить, в растерянности склонила голову. Бывший падишах, осознав, что Хюррем стала чувствовать себя неловко, вставил ключ в дверь и, провернув его несколько раз, дёрнул за ручку. — Привяжи кинжал к ноге бинтом. Так оружие никто не будет видеть, и ты всегда в нужный момент сможешь им воспользоваться. И подруге передай этот совет. Хотя я очень надеюсь, что драться вам ни с кем не придётся. Я обещаю, что попытаюсь образумить Махидевран. Она не посмеет никого из вас тронуть. Неожиданно из окна подул ветер, и слегка приоткрытая дверь распахнулась настежь. В этот момент Хюррем, погружённая в какие-то странные мысли, опомнилась и вновь подняла голову. Не одарив хранителя покоев даже мимолётным взглядом, она шагнула в коридор, как вдруг развернулась и дотронулась кончиками пальцев до его груди. — Это прекрасно, что ты живёшь, слушая голос своего сердца. Так пусть твоё сердце никогда не замолкает… — Хюррем тихо произнесла это и убежала так стремительно, что бывший падишах не успел опомниться. — Пусть не замолкает, — уже сейчас вслух проговорила рыжеволосая, — Аллах, сделай так, чтобы сердце его билось — не останавливалось… Как только Хюррем произнесла эти слова, дверь в покои Сулеймана отворилась. Оттуда вышел дворцовый лекарь, за ним — Ибрагим. При виде султана рыжеволосая выпрямилась, в очередной раз вытерла слёзы и поправила причёску. Врач и внимания на неё не обратил — откланялся и отправился восвояси, а Паргалы при виде своей фаворитки остановился и нахмурил лицо. — Хюррем, я ведь велел тебе спать. Почему не послушалась? — султан протянул руку и ласково провёл пальцами по щеке рыжеволосой. — Простите, повелитель, — робко пролепетала она, — Такое горе случилось, я не смогла уснуть. — Ты так переживала за моего визиря? — падишах усмехнулся. Хюррем кивнула. — Ты так много хорошего успел о нём рассказать. Ты говорил, что он был героем на войне, что он жизнь тебе несколько раз спасал. Конечно, я не смогла бы проявить равнодушие, зная, что такой замечательный человек тяжело заболел. Слова рыжеволосой умилили Ибрагима, и он нежно прижал её к себе. — А ты у меня, оказывается, очень ранимая… Хюррем покрепче обняла султана и, не удержавшись, вновь всхлипнула, проронив на его дорогой кафтан пару горьких слезинок. — Прошу, не плачь, — задорным голосом проговорил Паргалы, — Никто не умер! Врач напророчил нашему Сулейману долгих лет жизни. Если, конечно, ближайшие пару недель он будет отдыхать и не станет загружать себя работой. — Правда? — рыжеволосая заглянула султану в глаза. — Правда. Хюррем сама безумно удивилась, осознав, какое же облегчения она сейчас почувствовала. Будто громадный камень упал с её плеч, будто железные цепи сняли с её души… — Значит, мы можем с чистой совестью отправиться спать? — спросила она после недолгих раздумий. — А ты читаешь мои мысли! Ибрагим окликнул проходившего мимо Сюмбюля агу и приказал позвать Матракчи, а после, взяв рыжеволосую за руку, вместе с ней отправился в свои покои навстречу сказочным сновидениям.***
Входная дверь скрипнула, и на пороге комнаты показался Насух эфенди. Он тихо прошёл внутрь, и через пару мгновений оказался на небольшом пуфике у кровати Сулеймана. Тот сидел на постели, облокотившись на стену и сложив ноги в «бабочку». Он пристально смотрел в одну точку на окне, собираясь с силами и готовясь к тяжёлому разговору с другом. Матракчи тоже не решался говорить: и хоть в голове у него зародилось много вопросов, он не хотел сейчас тревожить ими товарища, ибо они могли стать для него очередным потрясением. — Я должен был ещё раньше тебе обо всём рассказать. Мне стыдно, безумно стыдно, что я не захотел доверить тебе свою тайну. Но знай, я сполна поплатился за это. Нет ничего ужаснее, чем держать свою боль в себе и никому о ней не рассказывать, — Сулейман, приложив усилия, всё же решился посмотреть другу в глаза. Тот тяжело вздохнул и нагнулся к кровати. — Любой человек имеет право на личную тайну, паша. И я не должен обижаться на тебя за то, что ты не пожелал рассказывать мне свой секрет, ибо в этом нет ничего постыдного. Это я должен пристыдить себя за то, что не уследил за твоим здоровьем. Я и сейчас поступаю неправильно: вместо того, чтобы заставить тебя лечь спать, я беседую с тобой на тему, способную вновь ранить твоё слабое сердце. — Моё сердце сильнее всех сердец вместе взятых! — Сулейман выпучил глаза и стукнул себя кулаком по груди, — А знаешь почему? Потому что, несмотря на всю боль, на все преграды и на весь абсурд, творящийся вокруг, оно сердце всё равно продолжает любить… Любить мою рыжеволосую, мою голубоглазую, мою вечно смеющуюся госпожу. Мою Хюррем. — Хюррем? — Матракчи в удивлении скривил лицо, — Именно так повелитель назвал наложницу, с которой проводил сегодняшнюю ночь. Когда ты упал, они вместе выбежали из султанских покоев на террасу… И волосы у неё были рыжие… Аллах! — поражённый Насух прикрыл рот рукой: кажется, теперь он всё понял. — Да, Ибрагим, мой лучший друг, не ведая о моих чувствах, забрал в свои объятия главную любовь всей моей жизни. И теперь мне ничего не остаётся, как вступить с ним на тропу войны. Матракчи схватился за голову: — Постой, молю, обдумай всё, как следует. Ведь ты ни за что и никогда не победишь: ваши силы не равны. — Ошибаешься! — Сулейман, будто позабыв о своём недуге, вскочил с кровати, — В этой битве не люди сражаются, а чувства. Чувства, понимаешь? Нас с Хюррем связывает гораздо больше, чем ты только можешь себе вообразить. Наши души сплелись воедино ещё до этой проклятой жизни. Я — её судьба, а она — моя. Как бы я ни уважал Ибрагима, я точно знаю: для него Хюррем не больше, чем простое увлечение. Да, она не такая, как все остальные наложницы, и султан не пожелает так скоро отпускать её от себя. Да, ещё долго они будут играть в любовь и, вероятно, Хюррем сумеет подарить династии наследников и стать влиятельной госпожой. Но счастье ей это не принесёт. Потому что она не любит Ибрагима, а он ни за что и никогда не сможет полюбить её так, как я. Матракчи, недоумевая, сидел неподвижно и только лишь качал головой. Он был крайне удивлён услышанному, однако, зная, насколько смелым и отважным может быть Сулейман, ни капли не сомневался в том, что тот действительно вступит в войну с государем. И, какой бы глупой ни казалась эта затея, Насух эфенди всем сердцем пожелал помочь другу в его начинании, ибо если паша и решил обречь себя на верную гибель, то пусть гибнет не в одиночку. — Но как же... Как же так получилось? Если в тебе достаточно сил, то прошу, расскажи мне свою историю любви с самого начала, — любопытство Матракчи взяло вверх, однако в тот же миг он мысленно отругал себя за то, что с уст его сорвалась эта просьба. Но Сулейман ни капли не смутился. Он, невзирая на душевную боль, решил поведать товарищу о своих взаимоотношениях с Хюррем с самого начала, конечно, опуская события их прошлой жизни. Бывший падишах вновь вернулся на кровать и, повернувшись к Матракчи, начал свой длинный рассказ. Он говорил долго, очень долго… Он и смеялся, и гневался, и читал стихи, и даже показал другу изумрудное кольцо. Всё это произвело неизгладимое впечатление на Насуха эфенди. Он не знал доселе, что такое любовь, но, выслушав Сулеймана, он совершенно точно осознал, что тот любит. Любит истинно, любит по-настоящему. Любит так, как больше никто и никогда не любил. — Я мог бы сказать ещё очень много, — пролепетал бывший падишах, — Но самое главное отныне тебе известно. Матракчи вздохнул. Выслушивая историю Сулеймана, он так проникся бедой друга, что сам чуть ли ни пустил скупую слезу. — Я рад, что веду дружбу с таким прекрасным человеком, как ты, паша. И я хочу, чтобы ты был счастлив. Поэтому не сомневайся: я поддержу тебя в твоей битве за любовь. Друзья встали со своих мест и крепко обнялись. — Я благодарен тебе, — Сулейман был рад, что, наконец, смог излить товарищу свою душу. — Быть может, и я, глядя на тебя, тоже смогу полюбить кого-то, — Насух эфенди усмехнулся, но бывший падишах отнёсся к его словам предельно серьёзно. — Будь уверен, Матракчи, сердце твоё открыто для любви, — уверенно проговорил он, — Просто поверь мне, и жди, как однажды это жаркое и необычайно сильное чувство поселится внутри тебя и станет смыслом твоей жизни…
