Поменяться местами

      Валиде позвала Ибрагима к себе в столь поздний час для того, чтобы пожаловаться ему на утреннюю истерику Хатидже. Выходка дочери настолько огорчила Хафсу султан, что та вздумала обсудить сей инцидент с Паргалы. В конце концов виной размолвки послужило именно решение падишаха.       Однако, оставшись с сыном наедине, госпожа остановила свой порыв — она осознала, что, поведав о произошедшем Ибрагиму, сделает только хуже. Как жаль, что понимание пришло к ней лишь тогда, когда повелитель уже стоял перед ней и смотрел на не своим обеспокоенным взглядом. И потому Валиде ничего не осталось, кроме как поругать сына за то, что он не предупредил мать о своём сегодняшнем отъезде из дворца, да ещё и вместе с наложницей.       Внимательно выслушав весьма долгий монолог Хафсы, Паргалы выдохнул с облегчением — он ожидал услышать более серьёзные и более неприятные новости. А потому, одарив Валиде улыбкой и попросив её более не волноваться о таких пустяках, он пожелал ей приятых сновидений и удалился вон. Однако череда «серьёзных» разговоров для него ещё не закончилась — у султанских покоев, с глазами, полными слёз, его ожидала Хюррем.       Не узнал Ибрагим в ней ту весёлую жизнерадостную девчонку, с которой расставался чуть более часа назад. Какой счастливой она была после путешествия на побережье, и какой подавленной она выглядела сейчас.       Немым жестом он пригласил её внутрь, аккуратно усадил на кровать и шёлковым платком, что достал из-за пояса, начал вытирать слезинки с её ресниц.       — Что же случилось? — взволнованно спросил он, — Мне больно видеть тебя такой…       — Сулейман паша… он… — с какой злостью Хюррем произнесла его имя! Ещё недавно она по нему горевала, однако сейчас, уж точно, она готова была разорвать его на части: — Он забрал к себе во дворец мою Гюльнихаль. А ведь кроме неё и тебя у меня больше нет никого. Мой повелитель, мой султан, молю: верни её обратно!       Услышав новость, Ибрагим отвёл свой озадаченный взгляд в сторону. Он и не думал, что в числе наложниц великого визиря окажется лучшая подруга Хюррем. Этого недоразумения Паргалы, увы, предвидеть не смог.       — Сожалею, но я не смогу вернуть Гюльнихаль хатун в наш дворец. Если заберу у друга преподнесённый мною подарок, то поставлю под сомнение своё султанское благородство.       — Тебе стоит лишь объяснить Сулейману паше ситуацию, и, я уверена: он всё поймёт… — настаивала на своём Хюррем.       Однако Ибрагим был непреклонен. И даже больше — слова рыжеволосой его разозлили:       — При всей моей любви к тебе, я ни за что не выставлю себя посмешищем. Просить и объясняться — ниже моего достоинства, — Паргалы вскочил с кровати и нервно прошёлся по покоям, — Мне действительно жаль, что так получилось, Хюррем. Однако могу уверить тебя: ничего дурного с твоей подругой не случится — Сулейман ни за что не причинит вреда невинной девушке. Ну а ты, в конце концов, можешь завести дружбу с кем-нибудь другим — в нашем дворце есть много прекрасных людей, тебя достойных.       Хюррем не верила своим ушам. Она и не думала, что её милый и нежный Ибрагим может быть таким чёрствым.       — При всей «любви», сказал ты? — спросила она и также поднялась с постели, — Любящие люди являются частью друг друга, они понимают друг друга без слов. О какой же любви тогда идёт речь, если ты не способен почувствовать мою обиду и боль?       Она произносила эти слова, глядя Ибрагиму в глаза — в его карие бездонные очи, замершие от удивления. Было сложно понять, о чём он думает — настолько отрешённым и потерянным стал его вид.       Воцарившаяся тишина пугала. Она стала настолько невыносимой, что Хюррем не пожелала дожидаться ответа султана, и, поклонившись, стрелой вылетела из его покоев.       Добравшись до своей комнаты, она легла на кровать и уткнулась лицом в подушку, продолжив рыдать пуще прежнего. И не знала она, на кого сейчас злится сильнее — на Сулеймана, который специально забрал к себе Гюльнихаль, на Ибрагима, который гордость свою поставил выше любви, или на саму себя — за то, что в порыве обиды не смогла сдержаться и надерзила самому падишаху.       И, пожалуй, ей стоило воротиться и упасть к Ибрагиму в ноги, однако она, хоть и не была султаном, тоже имела гордость. И она, ровно как Паргалы, не желала выставлять себя посмешищем. Ах, как же сильно в этом они оказались похожи! И они, действительно, могли бы стать единым целым и вместе покорить этот необъятный мир, если бы не одно «но» — проклятущий Сулейман паша.       «Что ж, моя возможная гибель останется на совести великого визиря…» — горько усмехнулась Хюррем и укуталась в одеяло в надежде поскорее уснуть.

***

      Коркут ага, которому поручили управление дворцом на Ипподроме, гордо расхаживал перед наложницами Сулеймана и увлечённо рассказывал им об их многочисленных обязанностях. То и дело свою серьёзную речь евнух разбавлял шутками, дабы не позволить девушкам заскучать. Но вот, после часа неустанного монолога, юноша, наконец, закончил:       — Кажется, ничего не забыл, — промолвил он и широко улыбнулся, — Надеюсь, все всё запомнили?       Девушки одновременно кивнули. Все они, хоть и были очарованы Коркутом, всё равно желали поскорее оказаться в своих постелях и, наконец, отдохнуть после утомительного переезда.       — Можете отправляться в общую спальню, — вновь проговорил евнух, но после недолгой паузы добавил: — А ты, Гюльнихаль, останься.       Наложницы начали удивлённо переглядываться между собой, охать и перешёптываться.       — А паша молодец, времени зря не теряет! — послышалось из толпы, — Мы только разместились в его дворце, как он сразу же вызывает к себе одну из нас.       — А ну, цыц! — Коркут сделал грозное выражение лица и напомнил: великого визиря обсуждать нельзя, ибо за это полагается наказание.       Услышав агу, рабыни вновь умолкли и тихонько поплелись в ташлык. А Гюльнихаль осталась… Впрочем, она подозревала, что на неё у паши были особые планы. Ведь она — не просто бывшая наложница султана: она — лучшая подруга той, к которой паша был явно неравнодушен.       И хотя при их единственном разговоре Сулейман показался Гюльнихаль весьма искренним человеком, она осознавала, что первое впечатление вполне могло оказаться обманчивым. И потому она дрожала. А Коркуту не составило труда это заметить:       — Тебе нечего бояться! — с задором воскликнул он, — Уверен, что этот дворец станет тебе настоящим домом.       — Для чего же ты попросил меня остаться? — на лице девушки читалось недоверие.       Но евнух ничего не ответил — жестом руки он призвал свою собеседницу следовать за ним.       Шли они недолго — поднялись на второй этаж и сразу же нырнули в одну из многочисленных комнат.       Те покои были шикарны: расписной камин, узорчатые ковры, большая кровать у окна, диваны и множество сундуков, набитых драгоценными дарами — всё это стоило целое состояние.       Коркут кивнул головой в сторону приоткрытой двери, ведущей на террасу, и Гюльнихаль стало ясно — там её уже ожидает великий визирь. Тяжело вздохнув, нерешительными шагами она отправилась навстречу неизвестности…

***

      Сулейман стоял, облокотившись на перилла балкона и задумчиво вглядываясь вдаль.       — Вид отсюда не так красив, как с террасы султана, — начал он, приметив рядом с собой свою гостью, — Однако, с какой бы стороны я не смотрел на Стамбул, в моих глазах он всё рано будет оставаться самым прекрасным городом в этой необъятной вселенной.       Гюльнихаль оглядела просторы под своими ногами. Там вдали мерцали огоньки и плавно перемещались туда-обратно маленькие еле заметные люди.       — Стамбул у вправду чудесен… Но для меня нет ничего милее, чем родина, которую я уже никогда не увижу.       — Не думай, что я не способен понять твоё горе, — Сулейман посмотрел на собеседницу грустными глазами, — Я, как и ты, однажды лишился всего — лишился своей семьи и своего места в этом мире. Однако я всё ещё дышу, моё сердце всё ещё бьётся. И это значит, что я продолжаю жить, и мой шанс обрести счастье ещё не потерян. Впрочем, как и у тебя, и как у каждого человека, живущего на этой земле.       Великий визирь начал свой разговор издалека. Пожалуй, для того, чтобы морально подготовить Гюльнихаль, и чтобы она, наконец, перестала его бояться. Он видел, как обеспокоенно бегают её глаза и как трясётся её нижняя губа.       — Простите за дерзость, паша, но… — взволнованно пролепетала она, не решаясь посмотреть Сулейману в глаза, — Неужели вы хотите проводить со мной ночи? Помнится, вы обещали бороться за сердце Хюррем…       — Обещал, — повторил за Гюльнихаль паша, — И в эту самую секунду я исполняю своё обещание. Ведь, если ты будешь жить в этом дворце, то Хюррем станет часто сюда приезжать, а значит, я смогу оставаться с ней наедине. Здесь мы обретём свободу, ибо не будет рядом с нами ни чужих глаз, ни чужих ушей.       — Но если султан не позволит? — Гюльнихаль отчего-то не верилось в то, что план визиря может воплотиться в реальность. Размышления паши были слишком наивны для такого серьёзного человека. Жаль, но в отчаянных попытках сблизиться с возлюбленной, он рисковал лишь ещё сильнее от неё отдалиться.       — Не позволит? — Сулейман усмехнулся, — Хюррем отказать невозможно. Она обязательно уговорит Ибрагима.       — Разве вы знаете мою подругу настолько хорошо?       — Я знаю её лучше всех. Нас связывает с ней гораздо больше, чем ты только можешь себе представить.       Сулейман вновь обернулся к Гюльнихаль, и на лице её прочитал недоверие.       — Если вы действительно любите мою подругу, то опустите меня обратно. Это решение будет самым правильным.       — Отпущу! — горько воскликнул паша и, что есть силы, сжал пальцами мраморные перила, — Но прежде выслушай меня. Выслушай мою историю, и лишь после принимай решение.       Сейчас великий визирь в глазах Гюльнихаль превратился в маленького несчастного человека. Он, правая рука падишаха, просил её, простую рабыню, послушать его рассказ и понять его боль. Где это видано? Паша спустился с небес на землю лишь для того, чтобы доказать правдивость и чистоту своих чувств.       Тучи затянули небо, перестала виднеться луна, и маленькие капли начали громко биться о землю. Но ни Сулейман, ни Гюльнихаль не пожелали покидать террасу — дышать здесь было гораздо легче.       — Я полюбил Хюррем с первого взгляда… — наконец, начал свой рассказ паша, — Стоило мне лишь поймать её на руки, прижать её к себе, услышать её голос, как она тут же запала мне в душу. Моя госпожа! Она вскружила мне голову, свела меня с ума, и я уже ничего не мог с этим поделать. Я полюбил её, полюбил безнадёжно, отчаянно.       Сулейман пел, словно соловей. Пел о своей несчастной истории любви. Он решил рассказать своей собеседнице обо всём: и о том, как подговорил Махидевран закрыть Хюррем в кладовой, чтобы та не танцевала султану, и о том, как подлил Ибрагиму снотворное перед его первым несостоявшимся хальветом с Хюррем. Поведал и о встречах в библиотеке, и о нелепой, совершенно глупой истории, произошедшей с Хатидже султан. Гюльнихаль должна была знать, как всё было на самом деле.       — Мне нет ни малейшего смысла лгать, — лепетал визирь, тяжело дыша, — Если бы я желал, то уже давно сочетался бы браком с сестрой падишаха. Но этого не произошло, ибо я люблю Хатидже исключительно братской любовью. И я знаю: Хюррем осознала это. Это осознала и ты.       Сулейман протянул руки вперёд, и дождь тут же намочил обе его ладони. Паша протёр ими своё опечаленное лицо, желая хотя бы немного взбодриться.       — Моя история известна и Коркуту аге, и моему дорогому другу Насуху эфенди. Они оба со мной, и оба поддерживают меня, но не потому, что я приказал им или заставил, а потому, что они мне верят. Поверь и ты. Не лишай меня драгоценного шанса видеть Хюррем рядом с собой ещё чаще, — Сулейман приблизился к Гюльнихаль и аккуратно взял её за плечи, — Я назначу тебя своей главной калфой и дам тебе всё, что ты только пожелаешь. Поверь, твоя подруга обрадуется, узнав о том, что здесь ты стала свободнее, богаче и, вполне возможно, счастливее. Неужели ты не заслужила подобных радостей жизни? Красивых платьев, украшений, личных помощниц? Я дарую тебе всё это лишь для того, чтобы ты помогла мне воссоединиться с Хюррем. Можешь забрать у меня хоть всё до последнего акче. Мне не жаль ни власти своей, ни богатств. Я всё это однажды уже терял, готов потерять и снова.       В этот миг Сулейман начал снимать со своих пальцев драгоценные перстни и пренебрежительно кидать их на пол.       — Не надо, паша… — испуганно пролепетала Гюльнихаль, опустившись вниз и принявшись собирать брошенные визирем кольца, — Простите меня за грубость и дерзость. Я останусь с вами. Я верю вам. Верит и Хюррем, хоть и упрямо не признаётся в этом. Вы уже очень давно совсем не безразличны ей.       Эти слова, словно бальзам, вылились на душу Сулеймана. Своим недавним рассказом он потревожил рану на своём сердце, однако сейчас он вновь засиял и расцвёл. Грусть и печаль ушли и, словно совпадение, кончился дождь.       — Значит, мои старания были не напрасны, — улыбчиво проговорил он и нырнул внутрь покоев.       Гюльнихаль побежала за ним, по-прежнему держа в руках подобранные с пола перстни.       — Паша, куда же вы? — удивлённо спросила она, видя, как Сулейман, пробежав комнату насквозь, одной ногой уже стоял в коридоре.       — Хочу выспаться хорошенько, ведь на дворе уже ночь…       Глаза девушки округлились:       — Но разве не здесь ваша спальня?       — Нет, — паша усмехнулся, — Эти покои подготовлены специально для тебя. И всё, что здесь лежит — принадлежит тебе. Я благодарен тебе за твоё решение и за твои обнадёживающие слова. Будь счастлива, и… Доброй ночи!       Попрощавшись со своей собеседницей, раззадоренный Сулейман убежал восвояси, а изумлённая Гюльнихаль плавно присела на диван и разложила перед собой позабытые визирем кольца. Они были ему не нужны… Ему была нужна лишь его любимая.