Поменяться местами

      Когда Хюррем пробудилась ото сна, уже наступило позднее утро. Её комнату озарил яркий солнечный свет, а за дверью начали слышаться голоса проходящих мимо наложниц и служителей гарема.       Рыжеволосая не решалась оторвать голову от подушки и открыть глаза — этот день обещал быть для неё тяжёлым. Она была бы рада провести его, лёжа в постели, но, увы, такая беспечность была ей не к лицу. Вчера она устроила для себя проблемы — сегодня она обязана была их решать.       Но вот, остановив поток своих мыслей, рядом с собой она услышала чьё-то дыхание. Чей-то тяжёлый печальных вздох пронёсся прямо над её ухом. Хюррем подняла веки и в удивлении замерла — это был Ибрагим. Оказывается, всё это время он был рядом: лежал на соседней подушке, скромно сложив руки на животе и упрямым задумчивым взглядом сверля потолок.       Ночью он плохо спал — всё думал о своём незаконченном разговоре с Хюррем. А под утро и вовсе не выдержал: своей собственной рукой написал указ, отправил его Дайе хатун и сразу же пришёл сюда — дожидаться пробуждения возлюбленной.       Поначалу он злился на неё за грубость, дерзость и неуважение. Но после он осознал — не было в словах рыжеволосой ни капли неуважения. Ведь любить — не просто дарить подарки, говорить красивые слова и проводить страстные ночи. Любить — это нечто большее. И Хюррем решилась сказать об этом своему падишаху. Слова, которые, на первый взгляд, могли показаться оскорбительными — не больше, чем самая обыкновенная правда. Правда, на которую Ибрагим не должен был обижаться.       — Повелитель? — удивлённо спросила Хюррем, приподнявшись с подушки.       Услышав голос своей фаворитки, Паргалы молча потянулся к ней и крепко её обнял.       Он — правитель. Лучшие учёные мужи со всей империи обучали его наукам и языкам. Но некому было преподать падишаху столь важные уроки любви. Для султанов всегда главной заботой оставалась их власть, а жёны султанов посвящали себя борьбе за свою собственную жизнь и жизнь своих детей. Любовь материнская, любовь братская, любовь дружеская — всё это не было чуждо дому великих Османов, однако познать истинную и взаимную любовь между мужчиной и женщиной, а уж тем более пронести её через всю свою жизнь, здесь никто так и не смог. И потому, обязанность «учить» падишаха любви перепала на хрупкие плечи бесстрашной рыжеволосой девчонки. Вчера она доказала Ибрагиму, что не боится высказывать ему в лицо свои мысли. Она показала, что имеет гордость и прекрасно знает себе цену. Это ли не черты истинной Османской госпожи? Жаль, но первые жёны султана в лице Гюльфем и Махидевран всегда принимали любовь своего повелителя как эталон, хотя в глубине души осознавали, что она не крепка и не дарит обоим супругам полноценного счастья.       И Гюльфем, и Махидевран отдавали себя султану полностью и без остатка, не воображая, что могут потребовать того же от своего государя взамен. А Хюррем не побоялась и потребовала. Она — самый настоящий огонь. И стоило лишь Ибрагиму вчера вечером об него обжечься, как он осознал: не важно, нищий ты или султан — если хочешь быть рядом с ней, будь её достоин, не пользуйся её телом и её чувствами — будь частью её, люби её по-настоящему. Гори вместе с ней и согревай собой этот необъятный мир.       Ладонями Хюррем гладила Паргалы по спине, словно жалела его. Ведь он, запутавшись в себе, чуть не потерял женщину, которую, как оказалось, смог полюбить по-настоящему.       — Прости… — жалобно промолвил он, не отпуская рыжеволосую из своих объятий, — Я всё ещё не могу забрать у Сулеймана твою подругу, но и причинять тебе боль отныне я не желаю. Теперь ты сможешь посещать дворец у Ипподрома всегда, когда только пожелаешь. Лишь прикажи, и тебе тут же приготовят карету и обеспечат тебя охраной. Я уже отдал распоряжение Дайе хатун, и потому уже сегодня ты сможешь навестить свою Гюльнихаль.       — Как же я тебе благодарна! — радостно воскликнула Хюррем и начала целовать Ибрагима в щёки.       Его решение удовлетворило обоих, и у обоих теперь отлегло от сердца. И потому, окончательно позабыв о глупейших обидах, они приказали подать завтрак в покои рыжеволосой, после чего с чистой совестью и радостными лицами приступили к трапезе.

***

      Хасан бей караулил шехзаде Мустафу у комнаты для занятий. В руках хранитель покоев сжимал деревянную саблю — подарок, который неделю назад пообещал изготовить для юного наследника. Свободными вечерами бей спускался в дворцовую мастерскую и трудился над крепким деревянным бруском, чтобы в конце концов из него получилось тренировочное оружие для отважного сына султана.       Но стоит признаться: сейчас, расхаживая возле «школы» шехзаде, хранитель покоев с замиранием сердца ждал не только наследника, но и его очаровательную мать. И хотя Мустафу на занятия могли повести и служанки, и Хатидже, и даже Валиде султан, бею повезло — сегодня именно Махидевран вместе с сыном появилась у заветной двери.       — Госпожа! Шехзаде! — звонко воскликнул Хасан, после чего протянул наследнику его новую саблю, — Да послужит эта вещица вам на благо. Клянусь Аллахом, я вложил в неё всю свою душу.       Глаза Мустафы загорелись, щёки порозовели. Сердечно поблагодарив хранителя и выкрикнув довольное «ура», он принял дар и, отбежав чуть в сторону, тут же начал кружиться с ним вокруг себя.       — А я думала, вы позабыли, — негромко промолвила Махидевран, сделав шаг навстречу бею.       — Мог ли я? — Хасан улыбнулся и не постеснялся поднять на султаншу глаза, — Настоящий мужчина всегда должен держать данные им обещания.       Госпожа довольно кивнула:       — Конечно, вы правы. Я надеюсь, вы не обделите уроками мужества моего сына. Всем известно о том, как отважно вы тушили пожар в столице. И потому, в глазах Мустафы вы самый настоящий герой. Будьте же его наставником.       — Для меня это честь…       И как же Хасану в тот миг хотелось сказать много приятных слов его собеседнице, но он не успел — дверь, ведущая в учебную комнату, отварилась, и на пороге её показался учитель Мехмед Челеби. Он поприветствовал и госпожу, и хранителя, и наследника, после чего призвал Мустафу на занятие, а Махидевран, загадочно улыбнувшись, улетела обратно в гарем.       Её недолгий разговор с Хасаном прервался весьма неожиданно, однако в их жизни, наверняка, будет ещё много не менее приятных бесед.

***

      Сулейман сидел за столом в своём кабинете во дворце на Ипподроме и изучал документы — отчёты санджак-беев с разных уголков Османской империи. Бывший падишах настолько сильно погрузился в работу, что не сразу обратил внимание на стук в дверь.       — Паша! — послышалось из коридора, — К вам приехала гостья.       Хитро ухмыльнувшись, Сулейман отложил бумаги в сторону, потянулся и поспешил отворить запертую дверь.       — Говоришь, гостья? — заинтересованно переспросил он, словно удивился услышанному.       Охранник кивнул:       — Девушка на карете из Топкапы. Представилась, как Хюррем хатун. Сказала, что желает навестить свою подругу.       — Что ж, — Сулейман улыбнулся, — Впусти. И впредь пускай её всегда.       В присутствии стражника паша старался вести себя сдержанно, однако внутри себя он уже принялся ликовать. Кажется, план его начал работать!       И нескольких минут не прошло, как Хюррем с весьма недовольным видом ворвалась в кабинет великого визиря. По дороге сюда она успела придумать пламенную тираду, которой желала втоптать Сулеймана в землю, однако, стоило ей оказаться с ним рядом, как тотчас все её мысли спутались и улетели прочь из головы. Придя в покои, она облокотилась на входную дверь и захлопнула её, после чего гневно взглянула на хозяина дворца исподлобья.       В тот миг Сулейману стало по-настоящему жарко. Ловким движением руки он расстегнул верхнюю пуговицу на рубахе, оттянул в сторону воротник и начал приближаться к возлюбленной.       — Помнится, ты грозилась, что ни за что не приедешь в мой дворец, — проговорил он с ехидной насмешкой, — И вот в первый же день моего пребывания здесь ты решила меня навестить. Что ж, я польщён.       — И ради этого ты разлучил меня с Гюльнихаль… — Хюррем злобно оскалилась, — Ты отравляешь мою жизнь своими поступками!       Сулейман понимал, что здесь и сейчас ему придётся выслушать подобные речи. Забирая Гюльнихаль из Топкапы, он всем своим нутром осознавал, на что идёт: осознавал, что вызовет у рыжеволосой своим поступком весьма противоречивые чувства. И потому он ни капли не огорчился.       — Да, вы с подругой больше не живёте под одной крышей, — промолвил он и, тяжело дыша, ещё сильнее приблизился к своей госпоже, — Но, раз сейчас ты находишься здесь — значит, смогла уговорить Ибрагима на то, чтобы он отпускал тебя в мой дворец. Так можно ли в таком случае говорить, что я разлучил тебя с Гюльнихаль?       Сулейман был взволнован — ему казалось, будто ещё немного, и он сможет одержать победу в этой нелёгкой словесной битве.       — Ты даже не представляешь, чего мне это стоило! — Хюррем с ужасом вспомнила события вчерашнего вечера, — Сгоряча я надерзила султану. Думала — пропаду. Но Ибрагим оказался слишком хорошим человеком, чтобы губить мою жизнь из-за неосторожных слов. Можно считать, что мне повезло, однако… Что бы я делала, если бы меня выгнали из дворца? Размышляя над этим ночью, я готова была растерзать тебя в клочья, ведь, если бы не ты, всего этого не случилось бы.       — Ах, если бы тебя выгнали из дворца! — Сулейман мечтательно закатил глаза, — Я бы взял тебя в жёны, ты подарила бы мне детей… И мы были бы счастливы до конца своих дней.       Хюррем пожелала воспринять эти слова как нелепую шутку, и, хотя в голосе Сулеймана звучала лёгкая ирония, взгляд его был как никогда серьёзен.       — Не произноси вслух подобных глупостей, великий визирь. Не забывай, что я все ещё любимая женщина нашего падишаха!       — Женщина падишаха! — насмешливо повторил паша, — Вот только тянет тебя ко мне, а не к твоему Ибрагиму.       — Не выдавай желаемое за действительное, — огрызнулась Хюррем, — Это не больше, чем твои глупые мечты.       — Страже ты сказала, что приехала к Гюльнихаль, но вместо того, чтобы отправиться к ней, ты сразу примчалась сюда. Так если мои слова — мечты, то почему тогда ты пришла ко мне в кабинет, почему осталась со мной наедине, почему решила высказать все свои мысли мне прямо в лицо? Мы не открываем душу тем, к кому мы безразличны. Мы не смотрим в глаза тем, кто для нас ничего не значит. Мы не подпускаем к себе близко тех, кто нам чужд, — нашёптывая эти слова, Сулейман, лишившись всякого страха, подошёл к рыжеволосой вплотную, и они соприкоснулись с ней лбами.       Ей захотелось его оттолкнуть. Захотелось даже дать больную пощёчину, но она не смогла. Трясущуюся правую руку, которую резко взмахнула вверх, она безвольно опустила вниз, после чего вся стыдливо скатилась по стенке на пол и залилась слезами.       — Что же ты сделал со мной? — невнятно спросила она, подтянув к туловищу колени и положив на них свой подбородок.       И Сулейман опустился за ней. В груди его закололо оттого, что он довёл свою любимую до слёз. Он хотел добиться от неё признания, но она оказалась к этому совсем не готова. Она запуталась в своих собственных мыслях, она заблудилась в лабиринте чувств, она не желала брать на душу грех.       — Прости меня, — тихо промолвил он и аккуратно начал гладить Хюррем по голове, стараясь её успокоить, — Ты лучше всех знаешь, какие чувства я испытываю к тебе. И всё же я не имею права требовать от тебя взаимности. Могу лишь одно у тебя просить: не покидай меня, приезжай, будь рядом хоть иногда. Больше мне ничего от тебя не надо, больше я ничего тебе не скажу, пока ты сама не захочешь этого. Буду и дальше бороться, но тихо — так, чтобы более не «отравлять твою жизнь».       Сулейман умолк, он ждал: какой же ответ пожелает дать ему его хасеки. Но и она упрямо молчала. Так, в тишине, они просидели пару минут, и когда паша собрался подняться на ноги, Хюррем положила ему на плечо свою голову.       Сколько раз она прижималась к Ибрагиму? Сколько раз она утопала в его объятьях? Но рядом с ним ещё никогда она не чувствовала того, что чувствовала сейчас. Одно лишь невинное прикосновение её мокрой от слёз щеки к плечу Сулеймана, и вокруг сразу же воцарилось сладкое умиротворение. И всё в миг стало каким-то неважным: обиды, грехи, терзания, вечные поиски себя. Всё это — глупость, всё — несусветная чепуха. Зачем нужен весь этот мир, если есть чьё-то крепкое и тёплое плечо, к которому можно прижаться?       А бывший падишах сидел, затаив дыхание — он боялся даже пошевелиться. Настолько дорогими, настолько воздушными были мгновения, проведённые бок о бок с любимой. Так близок он не был с ней с того самого дня её несвоевременной гибели.       Но мгновения эти закончились, и Хюррем, протерев глаза рукавом, решительно поднялась и оправила чуть смявшееся шёлковое платье. Обойдя кругом вскочившего на ноги Сулеймана, она пролепетала:       — Имеет ли значение то, о чём думаем мы с тобой? — она вздохнула и задумчиво пожала плечами, — Ведь не мы распоряжаемся нашими жизнями, а наш повелитель. Султан выше всех нас, и, к тому же, он всем сердцем меня полюбил. И нет в этом ни капли его вины. И твоей нет, и моей. Так распорядился Всевышней, и никто из нас не в праве его гневить. Никто…       Но Сулейман знал: этой проклятой жизнью он искупал свои грехи. Именно он был виновником всего «торжества». Переболев гордыней, он натворил ужасных глупостей, за которые сейчас наступила расплата. Несомненно, за последний год он здорово изменился — многое сумел переосмыслить, многое в себе изменить. Но и этого, увы, оказалось недостаточным для счастья, и потому ему ещё предстояла долгая и тщательная работа над собой.       — Но приезжать… Приезжать же ты ко мне будешь? — с надеждой спросил он, на что Хюррем уверенно кивнула:       — Конечно. Ведь здесь всё ещё остаётся моя подруга.       Сулейман улыбнулся, после чего предложил Хюррем проводить её к Гюльнихаль. Получив согласие, он отвёл рыжеволосую к покоям новоиспечённой калфы дворца и оставил девушек наедине.       Общались они очень долго: уж слишком много они должны были поведать друг другу. Лишь об одном они решили не заводить разговоров — о великом визире, который и заварил всю эту кашу.       Когда Хюррем засобиралась обратно в Топкапы, уже начало темнеть. Гюльнихаль пожелала проводить её до самой кареты, но расстаться им оказалось совсем не просто. Рыжеволосой по-прежнему было обидно, что в своих покоях она отныне будет жить совершенно одна, но вместе с тем она радовалась за подругу, ибо та была достойна всех тех благ, коими её удостоил паша.       — Я желаю тебе всего самого лучшего, — пролепетала бывшая хасеки, — И я буду безумно рада, если здесь ты обретёшь своё счастье.       «Мы обе обретём здесь своё счастье», — подумала Гюльнихаль, но промолчала об этом, и, не произнося лишних слов, обняла подругу.       За этой картиной со своей просторной террасы наблюдал Сулейман. Поймав на себе взгляд рыжеволосой, он склонил голову в знак прощания, а в ответ от неё получил родную улыбку.       Хюррем прыгнула в карету, и тут же резвые кони понесли её обратно в султанский дворец. Дворец, из которого, как надеялся Сулейман, она станет сбегать всё чаще и чаще, чтобы однажды не вернуться в него уже никогда…