Поменяться местами

      Вчерашний разговор с Хюррем оставил у Сулеймана приятное послевкусие, и потому сегодня он проснулся с прекрасным настроением. Сразу после пробуждения паша закалился холодной водой, устроил бодрящую пробежку по саду, а после заправился очень вкусным и плотным завтраком. С новыми силами Сулейман поехал в Топкапы — к Ибрагиму, чтобы вместе с ним отправиться на утреннее заседание Дивана.       У султанской спальни великого визиря тепло встретил хранитель покоев. Бей поведал: падишах ушёл к Валиде, но воротиться должен уже совсем скоро.       — Что ж, в таком случае, пройду на террасу — подожду повелителя там, — улыбчиво промолвил Сулейман, но вдруг приметил, как Хасан поднял на него голову и глубоко вздохнул, явно решаясь что-то сказать.       — Паша, не сочтите за дерзость… — пролепетал юноша, — Но я чувствую себя обязанным переговорить с вами на одну деликатную тему.       Весьма удивившись, великий визирь кивнул и двинулся на террасу, призывая бея за собой. Однако, оказавшись на балконе, Сулейман не поспешил начать беседу: сначала он облокотился на мраморные перила, затем окинул серьёзным взглядом Босфор, и лишь после этого обернулся к хранителю султанских покоев.       — Говори, Хасан бей.       Юноша опустил плечи, выпрямил спину и вновь вздохнул. В тот миг он почувствовал себя важным человеком, ибо говорить собирался о вполне серьёзных вещах, которые, как ему казалось, могли уберечь империю от грядущей напасти.       — Паша, — гордо начал юноша, — Как вы знаете: несколько лет назад султан Селим хан отправил моего отца Ямана бея из Стамбула служить на границу с Европой. Всё это время я не виделся с отцом, а полгода назад, ещё до начала Венгерской военной кампании, он письмом призвал меня на службу к себе в качестве приграничного бея. Мне довелось охранять нашу границу ровно месяц, после чего началась война. Но, поверьте, паша, этого месяца мне вполне хватило на то, чтобы изучить граничащие с нами европейские территории. В частности, очень многое я узнал и про Срем. Этот регион невелик, но очень богат. О сбережениях графов, проживающих там, ходят легенды.       Сулейман усмехнулся. Он был бы плохим полководцем и не менее плохим правителем, если бы перед походом не исследовал земли и народы, которые планировал захватить.       — К чему этот разговор сейчас, хранитель покоев? — паша взглянул на бея с непониманием.       — Буквально вчера я узнал, на какую сумму пополнилась наша казна после возвращения Чобана Мустафы из Срема. И, признаться, я удивлён, ибо Срем хранил в себе гораздо больше богатств, нежели нам привёз паша.       Ни приятный тёплый ветерок, ни пение птиц на деревьях, ни игривые волны Босфора не смогли сгладить гнев, проснувшийся в тот миг в Сулеймане. Неужели какой-то малец осмелился заговорить на столь опасную тему с великим визирем? Сколько в человеке должно быть дерзости и наглости, чтобы произносить вслух подобные речи? Бей не побоялся практически напрямую обвинить Мустафу пашу — действующего визиря совета, в казнокрадстве, основываясь лишь на своих глупых догадках.       — Хасан! — грубо рявкнул бывший падишах. Он хоть и посчитал это ниже своего достоинства, всё же решил приоткрыть неопытному хранителю покоев завесу «тайны»: — Всё, на самом деле, очень просто: треть была присвоена янычарами в качестве трофеев, ещё одна треть — ушла в нашу казну, а всё остальное было оставлено в Среме для того, чтобы устранить разруху и не позволить местным жителям умереть от голода, ибо Чобан Мустафа должен был покорить те земли, а не разграбить их. Запомни важный урок, малец: в нужный момент к врагам необходимо проявить милосердие. А иначе они обозлятся и потеряют всякую покорность — будут биться насмерть, и мы начнём нести гораздо большие потери. Это искусство войны, которое дано познать не каждому.       Хасан почувствовал всё раздражение в голосе великого визиря и сделал робкий шаг назад. Бей и подумать не мог, что реакция его собеседника будет такой: юноша надеялся, наоборот, обрадовать пашу своей наблюдательностью и смекалкой, чтобы втереться к тому в доверие.       — Господин, поверьте, я лишь хотел уберечь вас и нашего повелителя от обмана. Ведь, признаться, не одного меня насторожило то, что Мустафа паша не довёз всё золото до султанской казны.       — Довольно! — завопил Сулейман и резко взмахнул рукой, пригрозив ею хранителю покоев, — Больше не желаю слышать от тебя подобного!       И лишь богу известно, каких грубостей готов был наговорить своему собеседнику великий визирь, но юнцу повезло — вдали показался силуэт Паргалы, и Сулейман тотчас сошёл с террасы и поспешил к нему. От задорного настроения бывшего падишаха не осталось и следа, однако, собравшись с силами, он всё же улыбнулся, горячо приветствуя Ибрагима.

***

      Матракчи, не желая отвлекать Сулеймана от важных дел, не навещал того уже несколько дней. Этого времени Насуху вполне хватило на то, чтобы соскучиться по близкому другу. Закончив все домашние дела, эфенди поехал во дворец на Ипподроме в надежде застать там пашу.       Но тут же эфенди постигла неудача — с порога стражники объявили о том, что их господина нет дома. И Матракчи не придумал ничего лучше, чем просто остаться преданно ожидать своего товарища.       Весьма неуклюжей походкой Насух прошёл в сад и огляделся вокруг. Ох, как же ему нравилось новое жилище визиря! Дворец был просторным, величественным и вместе с тем воздушным, словно белоснежное облако, проплывающее по небу. Подобные сооружения вдохновляли Насуха и вынуждали его браться за бумагу да угольки, чтобы запечатлеть увиденные им красоты. Он и сейчас прихватил с собой папку с пустыми листами, зная, что в любой момент его глазу могут открыться новые детали фасада дворца или же его внутреннего убранства.       Засмотревшись на переливающиеся на солнце мозаичные купола, Матракчи и не заметил, как к нему подошёл человек:       — Добро пожаловать! — послышался тонкий женский голосок.       Насух обернулся.       — Госпожа… — сорвалось с его уст, и в тот же миг он низко склонился.       Он знал, что дворец паши могут посетить и Махидевран, и Хатидже султан. Он никогда их не видел, но подумал, что эта прекрасная особа, носящая драгоценные украшения да облачённая в дорогой наряд, уж точно была одной из них.       Но девушка на странное приветствие Матракчи лишь смущённо заулыбалась.       — Что вы, какая же я госпожа? Всего лишь служащая гарема — Гюльнихаль калфа.       Гюльнихаль… Насух был наслышан о ней от паши. О том, что она подруга Хюррем и том, с какой целью Сулейман желал забрать её к себе во дворец. И лишь о красоте девушки эфенди узнал лишь сейчас и под натиском этой красоты растаял, словно снег под лучами солнца.       — Меня зовут Матракчи, — робко произнёс он, — Я друг нашего великого визиря.       — Мне об этом известно, — Гюльнихаль в волнении в кулачках начала сжимать юбку своего платья, — Паша успел мне о вас рассказать. Например, о том, что вы талантливый художник и не менее выдающийся учёный. А ещё… О том, что вы прихрамываете после неудачного прыжка с большой высоты.       Огорчение из-за отъезда паши у Матракчи в тот миг разом сошло на нет. В этом дворце эфенди нашёл себе не менее приятного собеседника — милую и обаятельную калфу. Он пригласил её прогуляться по саду и, спустя пару мгновений, получил согласие.

***

      Ибрагим слушал доклад Айяза паши о налаженном водоснабжении в Сарухане со скучающим видом. Сей вопрос был решён довольно давно, однако подвести окончательные итоги и оповестить об этом всех государственных мужей — необходимая формальность.       Прошло не более получаса, как второй визирь Дивана, наконец, закончил свой монолог и, откланявшись, освободил место в центре зала для своего государя. Паргалы ждал этого момента с нетерпением: к окончанию заседания он (что уже начало входить в его привычку) подготовил для своих подданных знатный сюрприз — очередное решение, которое он принял единолично. Он вздумал создать совершенно новый государственный орган, именуемый Учёным советом.       Не секрет, что в Османской империи проживают и активно ведут свою деятельность множество учёных, и беда была лишь в том, что все они работали разрозненно. Паргалы же решил собрать все светлые умы в одном месте — в столице, чтобы учёные мужи смогли начать взаимодействовать между собой. На специальных собраниях они получат возможность обсуждать вопросы, важные как для них самих, так и для государства в целом. Они должны будут обмениваться мнениями, опытом, а главное — спорить, ибо именно в споре рождается истина.       Ибрагим рассказывал об этом своим пашам, а те преданно смотрели на султана своими большими глазами, полными восхищения. Падишах, как и всегда, мыслил свежо и интересно, и даже Сулейман мысленно его похвалил, хоть и раздражался в те моменты, когда Паргалы принимал решения, не обсудив их со своим лучшим другом…       — Для первого состава Учёного совета необходимо набрать около двадцати человек. За набор будет отвечать Сулейман паша, — Ибрагим прошёлся по длинному залу и остановился напротив великого визиря, — Найди людей и подбери им жильё в Стамбуле и его окрестностях, — начал он, глядя на друга, — Выслушай и выполни их просьбы, а после назначь им ежемесячное жалование. Какое? Это решение я оставляю за тобой, но условие одно — оно должно быть равным для всех. На первом этапе я выделяю тебе пятьсот тысяч акче. Срок, в который ты должен уложиться — три месяца. Так что уже через девяноста дней должно состояться первое заседание Учёного совета. Я полностью тебе доверяю, паша — не подведи.       Сулейман кивнул. Задача, поставленная перед ним, была сложна и вместе с тем интересна. Уже сейчас в голове бывшего падишаха родилось несколько любопытных мыслей на этот счёт…       Приметив заинтересованность в глазах своего товарища, Паргалы удовлетворённо улыбнулся, а после громко объявил об окончании сегодняшнего заседания. Носители высоких чинов вскоре покинули Зал советов, оставив в нём двух главных людей Оттоманской порты — султана и его великого визиря.       Посчитав, что разговор стоит продолжить у себя в покоях, Ибрагим также потянулся к выходу и позвал Сулеймана с собой.

***

      — Повелитель, — произнёс паша сразу же, как пересёк порог султанской спальни, — Будет правильным, если в Учёный совет войдёт ваш молочный брат Яхья эфенди и наш общий друг Матракчи Насух.       Ибрагим сбросил с себя свой сверкающий головной убор, плавно опустился на край кровати и принял задумчивый вид.       — Один — гениальный медик, другой — математик, художник и, ко всему прочему, ветеран войны, — начал перечислять он, — Оба известны нам не понаслышке, и обоим мы можем смело довериться. Я бы очень удивился, если бы не услышал от тебя этих имён, великий визирь, — Паргалы подмигнул другу и рассмеялся, — Эти кандидаты не просто хороши — они идеальны!       На лице Сулеймана скользнула улыбка. Угадывать некоторые мысли Ибрагима он научился уже давно — ещё в старой жизни, и потому сейчас он смело пользовался этой способностью. И, стоит отметить, весьма удачно.       Он с гордостью объявил о том, что сегодня же направит официальные письма и Яхье, и Насуху. Но откланяться не поспешил — задержался, ибо почувствовал, что Паргалы желал обсудить не только Учёный совет, но и что-то ещё…       — Хочу поделиться с тобой одной своей радостью! — не желая больше тянуть, воскликнул Ибрагим и засиял, словно кристалл на солнце.       А Сулейман усмехнулся: и снова он угадал.       Ибрагим тем временем поднялся с кровати, ибо не желал столь торжественную, столь блестящую новость объявлять сидя.       — Я заказал себе новый трон, паша! — довольно воскликнул он.       Сулейман подавился воздухом и закашлялся:       — Трон? — тихо переспросил он, не веря своим ушам.       Трон великой династии Османов из поколения в поколение передавался от султана к султану. На нём сидел и Мехмед Завоеватель, и султан Баязид, и грозный Селим Явуз. А Паргалы — грек из Парги, взял на себя смелость прервать эту долгую и красивую традицию.       — С моим правлением пришла новая эпоха, мой дорогой друг, — продолжил вещать Ибрагим, — Эпоха просвещения, расцвета и больших побед. За один лишь год своего правления я успел дать народу законы, права и свободы. Я провёл важнейшие реформы и вытащил тысячи людей из нищеты и бедности. Я взял Венгрию — взял её целиком. И поверь, это лишь начало моих побед! — Ибрагим мечтательно вздохнул: его слова вскружили ему голову и заставили его на пару мгновений забыться, — Мои предки были великими, а я стану величайшим. И новый трон будет отражать моё особое положение и особый статус.       Нечасто в жизни Сулеймана наступали моменты, когда он лишался дара речи. Но сейчас тот самый миг пришёл и застал его врасплох. Не нашлось таких слов, которые смогли бы описать глубокое удивление и негодование бывшего падишаха. Горькая насмешка вот-вот норовила сорваться с его бледных губ.       Но затуманенный взор Ибрагима упустил всё это из виду, и падишах, околдованный своими же фантазиями, продолжил петь свою красивую песню. Он с воодушевлением рассказывал о том, что трон его будет высоким, а подводить к нему будут ступени. Что сделан трон будет из чистого золота, а сидение и спинка его будут обшиты бархатом. Что усыпан он будет рубинами да изумрудами, а на спинке поверх бархата золотыми нитями будет вышита султанская тугра.       — А по бокам от трона будут стоять золотые львы, символизируя моё могущество и силу моей безграничной власти! — практически прокричал Паргалы и этим поставил точку в своём монологе. И лишь сейчас он посмотрел на лицо погружённого в шок Сулеймана. Бывший падишах совершенно искренне был поражён: и совсем не описаниями трона, а убеждённостью фальшивого падишаха в своём величии.       Сулейману стало не по себе от того, что однажды он был таким же. Так же ставил себя в центр вселенной и публично себя восхвалял. Глядя на Ибрагима, словно в зеркало прошлого, он видел себя — десятого султана Османской империи в своей старой потерянной жизни.       — А свой прежний трон, — добавил Ибрагим, — Я отправлю на могилу покойного султана Селима. Теперь и трону его пришло время отправиться на покой.       Замерший от удивления Сулейман, наконец, пересилил себя и кивнул головой. Что же получается: сначала Паргалы поменяет трон, затем захочет сменить дворец, а потом и столицу сменит! Это всё было похоже на глупую комедию… Однако деваться было некуда: слово великого визиря хоть и имело вес, всё же было не в силах переубедить в чём-либо столь самоуверенного султана.       — Да продлит Аллах ваши годы… — выдавил из себя визирь и, окончательно пересилив себя, добавил: — Чтобы вы наслаждались вашим новым великолепным троном как можно дольше.       — Аминь! — ответил Паргалы и резко обернулся к двери, в которую постучали.       Внутри показался стражник: он объявил о приходе Хюррем хатун.       Казалось бы, рыжеволосая пришла сюда совершенно не вовремя, однако Паргалы посчитал, что она не будет лишней при разговоре с великим визирем, который между тем почти подошёл к концу.       — Впусти, — негромко промолвил Паргалы.       И оба: Сулейман и Ибрагим преданно уставились на входную дверь в ожидании их огненной госпожи. И стоило ей только показаться на пороге султанской спальни, как тут же и паша, и султан позабыли и о своих заботах, и обедах, и о новом троне. В головах их осталась лишь она — главная женщина для каждого из них. Изящная и гордая, облачённая в лёгкий зелёный наряд с серебристой нашивкой…       Подходя ближе к султану и великому визирю, Хюррем ощущала неловкость из-за натиска их настойчивых взглядов. Она поздоровалась сначала с одним, затем с другим и всё наивно ждала, когда они соизволят отвести от неё свои глаза хотя бы на мгновение, но те и не думали этого делать — всё любовались и не могли утолить свою «жажду».       — Кажется, я отвлекла вас от разговора… — неуверенно произнесла рыжеволосая и, словно чувствуя вину, опустила голову вниз.       — Что ты! — возразил Паргалы, — Мы с пашой уже успели закончить. Надеюсь, у тебя ничего не случилось?       Хюррем заулыбалась, вспомнив, по какому поводу она решила сейчас навестить падишаха.       — Можете себе представить: только что Валиде султан ездила в Мраморный павильон. У госпожи прихватило сердце, когда она увидела там стол и другие элементы европейского интерьера.       — О, Аллах! — Ибрагим положил руку на грудь и начал смеяться, — Я ведь совсем позабыл предупредить об этом матушку! И что же было дальше?       — Она приказала убрать всё в подвал Топкапы. Возможно, скоро вызовет вас на серьёзный разговор, — рыжеволосая усмехнулась, а после вздохнула, — А ведь мне так нравилось трапезничать за тем столом. Он напоминал мне о моих родных краях.       «Напоминал о родных краях?» — Сулейман удивлённо похлопал глазами. И почему же Хюррем не говорила об этом ему, когда он был султаном? Неужели её отношения с Паргалы оказались более доверительными?       — Не печалься, — Ибрагим нежно провёл рукой по щеке возлюбленной, — Я подумаю над тем, где ещё поблизости мы могли бы разместить наш венгерский стол.       И в тот миг Сулейман осознал — он просто обязан был поучаствовать в решении этой проблемы. Просто ради того, чтобы сделать Хюррем приятно.       — Если позволите, повелитель, — громко проговорил паша, — Установим ваш стол у меня во дворце. Если он так нравится вам и вашей фаворитке, то я буду только рад, если он украсит мою гостиную. К тому же, как мне известно, Хюррем хатун теперь будет моей частой гостьей.       — Верно, — Паргалы мотнул головой, — Я дал Хюррем позволение на посещение твоего дворца. Однако её визиты к Гюльнихаль хатун будут хоть и частыми, но всё же недолгими, так как, в первую очередь, моя возлюбленная нужна мне здесь. Ведь так, дорогая?       Ибрагим ждал от Хюррем ответа. И нет, он не желал слышать от неё слов… Он жаждал нечто большего: он еле заметно потянулся к ней губами.       И будь они наедине, рыжая смело ответила бы на этот безмолвный призыв султана. При каждой их встрече они дарили друг другу поцелуи. Долгие, нежные, страстные… Губы Паргалы успели стать для Хюррем такими родными и знакомыми, однако сейчас она не находила в себе сил вновь прикоснуться к ним.       Во всём был виноват Сулейман: своим взглядом он пристыдил Хюррем — он будто бы глазами своими нарисовал невидимую стену между ней и её повелителем. Он тихо молил свою любимую: «Не надо! Не делай этого!»       И, пускай, много раз в своей голове он представлял, как Ибрагим притягивает Хюррем к себе, как носом окунается в её пышные волосы, как касается её лица своими губами. Но теперь Сулейман впервые видел это воочию.       Паргалы осознал, что рыжеволосая застеснялась великого визиря, и сам перешёл к решительным действиям — он обхватил лицо возлюбленной ладонями и одарил её как никогда жарким поцелуем. И поцелуй этот — не только лишь проявление тёплых чувств: так Ибрагим хвастался перед другом своей необыкновенной гурией. Ведь у того ни за что и никогда не будет столь яркой женщины. Такая — одна весь этот дивный мир.       А Сулейман посинел от ужаса. С онемевшим искажённым лицом он наблюдал за происходящим, будучи не в силах пошевелиться. Сначала ему пришлось выслушивать дешёвые речи Ибрагима о его новом троне и его будущих «успехах», а теперь — смотреть на этот горький поцелуй.       Бывший падишах молил бога о том, чтобы тот прямо здесь и сейчас забрал его жизнь. Смерть в тот миг казалась Сулейману благодатью… Он из последних сил держался, чтобы не поколотить Ибрагима своими тяжёлыми кулаками, и не сделал этого лишь из-за безграничного уважения к Хюррем.       — Давай, паша, забирай стол и отправляйся к себе, — воскликнул Паргалы, наконец, оторвавшись от лица своей фаворитки, — А мы с Хюррем вскоре обязательно наведаемся в твой дворец.       Визирь, чуть не забыв поклониться, попятился назад и, несколько раз споткнувшись, всё-таки смог покинуть покои. А Хюррем обернулась и с печалью посмотрела на закрывшуюся за Сулейманом дверь. Она была рада, что он ушёл. Она знала, что ему было больно смотреть на их с Ибрагимом «счастье».       А довольный Паргалы, который ласково продолжал гладил возлюбленную по голове, сейчас ни о чём не думал: он просто наслаждался прекрасным моментом.

***

      Разгневанный Сулейман мечтал сейчас лишь об одном — совершить даже самую малую пакость, лишь бы досадить Ибрагиму, лишь бы поставить того на место. Но для начала необходимо было хотя бы немного усмирить свою ярость.       Именно ради этого бывший падишах, покинув Топкапы, отправился на берег одной узенькой лесной речушки. В своё время он часто приезжал сюда именно за тем, чтобы после каких-либо неприятных событий прийти в себя и, наконец, успокоиться.       Встав над самой водой, Сулейман начал что есть силы кричать, срывая свой голос. После он резко оголил саблю и принялся бить ею по водной глади и наводить в маленьком водном мире нежданную суматоху. И этот банальный способ выплеснуть весь свой гнев, снова сработал. Уже через пару минут паша тихо лежал на лужайке, вдыхал аромат зелени и вглядывался в бескрайнее небо — оно, как и всегда, было прекрасным.       Спустя несколько часов, Сулейман всё же вернулся к себе домой. Ах, с каким волшебным настроением он уезжал отсюда сегодня утром, и с каким унылым видом он вернулся обратно! Он хоть и был спокоен, но лица на нём не было, и ощущал он себя живым мертвецом. Бледной и невзрачной тенью он промелькнул мимо стражников и растворился за дверями дворца.       — Паша, приветствую вас! — радостно воскликнул Коркут, только что вышедший в коридор из главного зала, — Прикажете подать вам ужин?       — Нет, я не голоден, — себе под нос пробормотал бывший падишах и тяжело вздохнул.       Ага почувствовал грусть в голосе паши, но расспрашивать того ни о чём не стал, а доложил о том, что уже целый день его ожидает Насух эфенди. Хотя, признаться, за разговорами с Гюльнихаль Матракчи и позабыл о своём товарище…       — Сейчас он в саду? — уточнил Сулейман, желая поскорее поприветствовать друга.       Коркут кивнул:       — В саду, паша. Трапезничает и болтает с вашей новой калфой.       — Неужели ты не захотел присоединиться к их разговору, Коркут? — Сулейман усмехнулся, — Ты ведь так любишь поговорить!       — Люблю! — согласился евнух, — Но они беседовали так мило, что мне не захотелось рушить их идиллию.       — Правда? — протяжно спросил Сулейман и, несмотря на пережитые им сегодня потрясения, смог, наконец, улыбнуться. Он подошёл к большому окну, из которого открывался вид на дворцовый сад, и начал искать взглядом Матракчи с Гюльнихаль.       Двое сидели в беседке: Насух с воодушевлением показывал калфе свои рисунки, а та, словно заворожённая, смотрела то на них, то на своего собеседника, периодически кивая, вздыхая и широко улыбаясь. На щеках её появились милые ямочки и лёгкий нежно-розовый румянец.       — Пожалуй, ага, ты прав, — обрадованно констатировал Сулейман, — Эту сладкую парочку следует оставить наедине друг с другом.       Но после этих слов улыбка вновь соскользнула с лица бывшего падишаха. Он, обдумывая предстоящий разговор с Коркутом, почувствовал неимоверное напряжение внутри себя. Постояв ещё пару секунд возле окна, Сулейман развернулся к лестнице и махнул евнуху рукой, чтобы тот поднимался за ним.       Очутившись вскоре в своих покоях, паша поплотнее закрыл дверь за собой и, зашторив окна, подошёл к Коркуту вплотную:       — Нам нужно провернуть одно дело. Очень для меня важное, но безумно опасное. Ты со мной?       — Разумеется, — смело ответил евнух, — Я слушаю вас, мой господин.