Поменяться местами

      — С чего ты взяла, что Чилек хочет меня убить? — Хюррем в удивлении развела руками: она была уверена, что произошло какое-то недоразумение.       Нагнувшись к собеседнице, Нигяр начала шептать:       — Только что она подлила к тебе в щербет неизвестную жидкость из склянки. Сказала, что это лекарство от головы. Но голова у тебя не болела. Значит, Чилек меня обманула. И у меня есть этому лишь одно объяснение…       Рыжая усмехнулась. Наверняка, «неизвестная» жидкость — ни что иное, как снадобье от Валиде, пресекающее шансы Хюррем забеременеть от султана. И, наверняка, подливая напиток, Чилек вновь проявила неаккуратность — не убедилась в том, что вокруг не осталось свидетелей. Растерявшись, она придумала легенду о больной голове… Ах, какая же Чилек бестолковая! Поставила в неловкое положение и себя, и свою рыжеволосую госпожу.       — А я ведь совсем позабыла! — Хюррем миловидно улыбнулась, — У меня утром действительно покалывало в висках. Но после прогулки на свежем воздухе всё как рукой сняло.       Бывшая хасеки была прекрасной актрисой, но эти слова, увы, прозвучали не очень правдоподобно. «Забыла» — бывает со всеми, но не с Хюррем. Калфе известно о способности фаворитки султана запоминать всё в мелких деталях. Собирая информацию по крупицам, рыжая имеет дар грамотно анализировать и делать выводы. Её светлая голова способна на то, чтобы просчитывать ходы соперников и вовремя уворачиваться от возможных ударов. А ещё она никогда и никому не доверяла — всегда ко всем относилась с подозрением. Но сейчас она просто небрежно махнула рукой на возможное покушение.       — Прошу, вспомни ещё раз, — пролепетала Нигяр: в её глазах читалось неверие и сомнение, — Точно ли твоя голова болела сегодня? Не верю, что ты могла об этом забыть.       Хюррем вздохнула. Почему люди вокруг считают её куклой, которая руководствуется лишь холодным расчётом? Пускай, она завладела сердцем султана и вместе с тем множеством привилегий; пускай, в одиночестве она продолжает противостоять и Валиде, и Махидевран, и всей их свите… Но всё же она по-прежнему остаётся человеком. Неидеальным и иногда ранимым. Способным ошибиться и о чём-то забыть.       В сердцах она сказала об этом Нигяр и, добившись от той стыдливого молчания, добавила:       — Ко всему прочему, я точно знаю, что Чилек не желает мне зла — она хорошая девушка, — Хюррем самой стало смешно от этих слов, но всё же она сумела сдержаться от грубого смешка, — Поверь, в моём щербете нет яда, и ты сможешь убедиться в этом, если присоединишься к моей трапезе. А заодно побеседуем — мы так давно не говорили по душам!       «Ах, как же неловко и глупо вышло!» — огорчилась про себя служительница гарема.       Хюррем добилась своего — калфа почувствовала себя виноватой и более не пожелала говорить о покушениях и отравах. И решение это было правильным: за обедом стоило обсуждать более приятные темы.

***

      Спешно переступив сразу через три ступени крыльца Топкапы, Сулейман оказался в саду. Вид паши был весьма взволнованным… Ещё бы! Один странный и даже отчаянный план, придуманный им некоторое время назад, сегодня будет приведён в действие.       Визиря низким поклоном встретил Коркут, ранее ожидавший своего господина, сидя на длинной деревянной скамье, с любопытством разглядывая пёстрых птиц, обитавших во дворе Топкапы. Сулейман подошёл к слуге вплотную и, нависнув над его ухом, начал что-то шептать.       — Я на тебя полагаюсь, — уже вслух проговорил бывший падишах, отдалившись от евнуха.       — Паша, будьте уверены: всё пройдёт так, как мы запланировали, — Коркут промолвил эти слова чётко и без колебаний. Он никогда не сомневался в действиях великого визиря и искренне считал любое его начинание верным, с чем категорически не мог согласиться сам Сулейман.       В последнее время он ошибался слишком часто. Ошибается и сейчас… Ибо осознаёт, что собирается поступить против закона. Что все вокруг, включая самых близких ему людей, хоть и за глаза, но всё же его осудят. Но, несмотря на это, ему совершенно не было стыдно. Ибо этот поступок — меньшее, что он мог сделать для успокоения своей израненной души и укрепления пошатанной гордости.       Коркут откланялся и поспешил выполнить приказ, а паша тихо побрёл к шатру, в котором должна была отдыхать Махидевран вместе с шехзаде Мустафой. Сулейман очень хотел провести время с сыном, и поэтому некоторое время назад отправил султанше весточку, чтобы она вышла вместе с наследником на прогулку.       И вот вдалеке мелькнула знакомая фигурка шехзаде.       — Мустафа! — с задором крикнул бывший падишах, подзывая сына к себе.       Тот, услышав голос любимого паши, сорвался с места и с разбегу прыгнул к Сулейману на руки, крепко обхватив его шею.       — Я скучал, — ласково проговорил мальчишка.       — И я, — Сулейман улыбнулся.       Сначала двое сразились на игрушечных булавах, а затем начали играть в полюбившуюся обоим Манкалу. Шехзаде, несмотря на свой возраст, добивался больших успехов в этой игре. Так было и в прошлой его жизни, и сейчас.       Глядя на Мустафу, Сулейман с горечью вспоминал своих остальных пятерых детей. К великому ужасу, он уже начал забывать их тонкие голоса и милые лица. Он не видел их так долго… Но больше всего его пугала страшная мысль о том, что расставание их станет вечным: Мехмед, Михримах, Селим, Баязид и Джихангир могут уже не появиться в его жизни никогда. Каждый раз, когда Сулейман думал об этом, всё его тело бросало в дрожь. И всё же он не отчаивался. За последний год не было ни секунды, проведённой без борьбы. И надежда на обретение утерянного счастья умрёт, пожалуй, только вместе с ним самим.       — Паша? — промолвил Мустафа, приметив, что его соперник в Манакале начал витать в облаках.       — Простите, шехзаде, я слишком глубоко задумался, — Сулейман перевёл свой отречённый взгляд обратно на игральную доску.       — О том, как лучше сыграть?       Паша кивнул и сразу же сделал ход, который оказался решающим в этой схватке.       — Я победил! — воскликнул он неожиданно для наследника, — Но ты дал мне очень хороший бой, Мустафа. С каждым разом победа даётся мне всё тяжелее и тяжелее. Однажды придёт тот день, когда ты меня одолеешь.       — Да будет так! — шехзаде хлопнул в ладоши и резво спрыгнул с мягкой тахты.       Сулейман поднялся вместе с ним и сразу же столкнулся с неожиданно подошедшей Махидевран.       — Госпожа, простите, я не заметил вас, — он положил руку на грудь и склонился.       На извинения Махидевран ответила многозначительной улыбкой. Обратившись к Гюльшах, она повелела отвести Мустафу в его комнату и переодеть в новый халат. И, когда силуэты служанки и сына скрылись за мраморными колоннами дворца, она вновь взглянула на великого визиря:       — Пройдёмся?       Паша молчаливо кивнул.       И о чём с ним собирается беседовать госпожа? Новая интрига? Новая жалоба? Как он не хотел впутываться в ещё большие проблемы и опасности! Но выслушать султаншу он считал своим долгом, ибо её идеи вполне могли быть направлены против Хюррем — её главной соперницы.       — Госпожа, чем я могу вам помочь?       Махидевран почувствовала, что успела напугать своего собеседника. И потому поспешила его успокоить:       — Не переживай понапрасну. Я всего лишь хочу поднять вопрос благотворительности. Ведь, как ты знаешь, Валиде на свои личные средства планирует построить мечеть в пригороде Стамбула, а Хатидже хочет заняться организацией строительства новой школы при ней. И я также желаю творить добрые дела: построю в нашем городе фонтаны с питьевой водой.       Сулейман с облегчением выдохнул:       — Я полностью поддерживаю вашу идею. И чем же буду полезен я? — он задал этот вопрос, хотя вполне догадывался, каким будет ответ. Наверняка, его бывшая супруга попросит золота.       — Мне не хватает средств, паша, — Махидевран протянула своему собеседнику лист бумаги, скрученный в трубочку, — Тут подсчитаны все будущие расходы. В самом низу указана необходимая сумма.       Великий визирь принял документ и развернул его во всю длину. Сумма была весьма крупной, но всё же подъёмной.       — Что ж, я смогу вам помочь, — констатировал он, — В благодарность за то, что вы всегда уважали меня и всегда исполняли все мои просьбы. Надеюсь, так продолжится и впредь.       — Благодарю тебя, Сулейман паша! — Махидевран растянула губы в радостной улыбке, — Сколько времени понадобится на то, чтобы решить мою проблему?       — Полагаю, за месяц управимся.       Довольная султанша хлопнула визиря по плечу и устремилась в сторону дворца. А бывший падишах, ощутивший неловкость, нервно потряс головой.       «Слава Аллаху, что её просьба ко мне оказалось вполне безобидной. И всё же эту женщину необходимо контролировать постоянно, чтобы она не наделала глупостей», — сделал выводы он.

***

      Вдоволь наговорившись с Нигяр и распрощавшись с ней после обеденной трапезы, Хюррем захотела взяться за книгу и просидеть с ней до вечера в тишине и покое. Но, заглянув в окно, она увидела внизу Сулеймана и отчего-то в миг потеряла интерес к старинным писаниям. Сначала рыжая с умилением наблюдала за игрой паши и Мустафы, а затем с отторжением глядела на его уединение с Махидевран.       «И зачем он только общается с этой гадюкой?» — подумала бывшая хасеки и сморщилась. Ей не хотелось видеть великого визиря в окружении представительниц Османской династии: все они приносили ему лишь проблемы. Хатидже слишком навязчиво пыталась добиться его любви; Махидевран, лишённая расположения государя, то и дело творила всякие глупости, после чего бедному Сулейману приходилось наставлять султаншу на истинный путь. Но всё же не из-за этих двух особ он стал несчастным. Несчастным его сделала сама Хюррем…       За вчерашним ужином он вновь дал ясно это понять. В особенности тогда, когда показывал гостям изготовленное им изумрудное кольцо. «Оно твоё и только твоё!» — проговорили его глаза, устремившись на Хюррем. И, пускай, он не сказал это вслух, но рыжеволосая отчётливо услышала его отчаянные немые крики.       Он любил Хюррем, и она знала об этом. Всегда. И даже тогда, когда своими ушами слышала его признание в любви другой. Что бы он не говорил, глаза его никогда не врали. А она не переставала изображать обиду и ненависть к нему даже тогда, когда от этих чувств в её душе не осталось и следа. Она всё продолжала мучить его, хоть в глубине души уже давно простила его за всё.       Хюррем вздохнула, и в этом вздохе ощутилась вся тяжесть её бытия. Она плавно соскользнула с дивана и накинула на голову шёлковый платок, лежавший поблизости. Вышла на балкон, опустила вниз свои большие светлые глаза: Сулейман всё ещё оставался в саду, но, к счастью, уже не в обществе жены падишаха.       Рыжая махнула рукой и, тут же почувствовав ярую дрожь в пальцах, опустила руку обратно вниз. Великий визирь помахал в ответ — он был искренне рад тому, что Хюррем первой пожелала его поприветствовать.       Распрямив спину, словно солдат, и запрокинув голову назад, он недвижимо продолжал стоять и смотреть на её лицо. Пускай, он смотрел издалека — это не помешало ему вглядеться в её губы, глаза, ямочки на щеках, длинную шею… Впрочем, он и так знал все её черты наизусть, но всё же готов был изучать её образ вновь и вновь, словно снова и снова перечитывая свою самую любимую книгу.       Она улыбнулась ему. Ей вновь стало безумно его жаль. И что же с ним поделать? Либо взять его за руку да умчаться с ним на другой край света, либо убить. Убить, чтобы больше не мучился. Ни то, ни другое Хюррем себе позволить не могла, и потому ей оставалось просто уйти с балкона. Пусть Сулейман не думает, что она вышла туда специально. А лучше, пусть вообще никогда ни о чём не думает... Ему думать вредно, ибо то и дело к нему в голову залетают запретные и глупые мысли.       Вернувшись обратно в комнату, Хюррем вылила на руки прохладную воду из кувшина и вытерла лицо. Освежилась, взбодрилась, на душе стало как-то легче.       Она вновь потянулась за книгой. «Калила ва Димна» — не очередной экземпляр из библиотеки, а её собственная книга, которую ей преподнёс Ибрагим. Её дорогой, её милый Ибрагим. Он считает её своим миром, а она каждый день, каждую минуту и каждую секунду мысленно продолжает его предавать.       Однако... За что? За то, что он стирал с её глаз слёзы в моменты, когда она испытывала боль? За то, что тёплыми вечерами играл ей на скрипке? За то, что защищал её ото всех и оберегал, как зеницу ока? За то, что он полюбил её не менее глубоко и не менее искренне, чем сам Сулейман? Нет, Ибрагим совершенно точно не заслужил того, чтобы его предавали.       А великий визирь после ухода возлюбленной ещё пару минут стоял под её балконом.       «Опять она играет со мной…» — подумалось ему, и он ухмыльнулся. Ему было лестно, что Хюррем стала уделять ему приятные знаки внимания. Но время блаженства закончилось, и нужно было возвращаться домой.       Приметив вдалеке Сюмбюля, Сулейман поспешил к нему и повелел скорее готовить лошадь — он хотел прибыть на Ипподром до наступления темноты.

***

      Великий визирь добрался до дома за самое короткое время. И стоило ему только появиться в своём саду, как сразу же он стал свидетелем уже привычной картины: Гюльнихаль и Насух эфенди сидели в беседке и о чём-то увлечённо болтали.       — Иногда мне кажется, что ты приходишь сюда не ко мне, а к моей калфе, — незаметно подкравшись, воскликнул паша, чем изрядно напугал сладкую парочку.       Оба вздрогнули:       — Паша, нельзя же так неожиданно! — потирая лоб, промолвил Насух, — Я чуть не отдал богу душу.       — И я… — добавила Гюльнихаль.       Сулейман махнул рукой и присел на скамью напротив друзей.       — Клянусь Аллахом: мне стыдно, что я рушу вашу идиллию. Но всё же прошу меня выслушать, ибо к вам обоим у меня есть поручения.       Пара внимательно посмотрела на пашу: двое всем своим видом показали, что готовы к любым поручениям от излюбленного великого визиря.       — Слушаем вас! — одновременно воскликнули они.       Сулейман улыбнулся. Сперва он обратился к Насуху эфенди: рассказал, что выделил один из залов Мраморного павильона для заседаний Учёного совета и что Матракчи стоит съездить туда, осмотреть место и подумать над тем, как правильно его обустроить.       — Всем интересующим меня учёным я уже разослал письма вместе с гонцами, — продолжал Сулейман, — Вероятно, через неделю-другую они уже начнут прибывать в столицу. К этому времени зал уже должен быть готов. Все свои идеи передай евнуху Сюмбюлю аге.       Матракчи преданно склонил голову и с гордостью промолвил, что завтра же утром отправится в Мраморный павильон, чтобы выполнить поручение визиря.       Паша подмигнул другу, после чего перевёл взгляд на калфу — её задание было не менее важным. Он попросил её взять треть золота из дворцовой казны и с надёжной охраной отправить его в Топкапы. А именно, Махидевран султан…       Гюльнихаль подавилась воздухом. Неужели Сулейман станет помогать главному врагу своей возлюбленной? Да ещё и столь крупной суммой!       — Простите, паша, но я должна сказать: Хюррем этого не оценит.       — Оценит! — поспорил визирь, — Ведь я делаю это во имя её же блага. Пойми, - начал разъяснять он, - Притворная дружба с Махидевран позволяет держать её под контролем. Отныне она не предпринимает серьёзных шагов без моего ведома. Мой авторитет в её глазах настолько велик, что она не станет совершать безрассудства по отношению к гарему султана, не посоветовавшись со мной. А значит, Хюррем в безопасности.       — Вы действительно верите своим словам? — Гюльнихаль усмехнулась.       Сулейман пожал плечами.       — Ещё перед походом я написал Махидевран письмо с просьбой не нападать на Хюррем и других наложниц повелителя. Во-первых, ради Мустафы, а во-вторых, из уважения ко мне. И, кажется, послание сработало. Во имя дружбы со мной госпожа перестала плести интриги.       Гюльнихаль удивлённо покачала головой. Неужели такой умный и серьёзный человек может быть столь наивным? Сулейман был уверен в том, что его таланты в дипломатии в силах усмирить обиду преданной и оскорблённой женщины. Но, увы, он очень жестоко ошибался.       — Поверьте, паша, султанша не переставала плести интриги. И во время похода, невзирая на ваше письмо, она не оставила Хюррем в покое. Впрочем, это очень долгая история, о которой мне, да и всем остальным свидетелям, приказали молчать под страхом смерти.       Сулейман нахмурился и скрестил руки на груди:       — Я слушаю.

***

      Время близилось к ночи, когда Хасан вернулся в Топкапы. Он был чертовски уставшим, ибо работа, которой время от времени его загружал его друг Адриано, была весьма тяжёлой, но вместе с тем приносила обоим друзьям крупную прибыль.       Хранитель покоев на свой страх и риск доверил перевозку старого султанского трона главному привратнику дворца Ахмеду аге. Тот был человеком весьма надёжным и ответственным, и потому Хасан искренне надеялся на благоприятный исход событий. Но взлохмаченный и испуганный вид Ахмеда, ожидавшего бея возле входа во дворец, заставил сердце хранителя покоев бешено колотиться.       — Ага, что произошло? — обеспокоенно спросил Хасан с ног до головы оглядывая своего взъерошенного собеседника, — Ты весь испачканный, помятый и бледный. Неужели?..       — На нас напали, господин. Погибших нет, слава Аллаху. Но трон повелителя нам уберечь не удалось: он похищен.       Ошарашенный хранитель присел на влажную траву и в огорчении накрыл лицо руками. Кажется, его бравой службе пришёл конец — повелитель ни за что не простит ему этого…