Поменяться местами

      Лицо Ибрагима было зверским: глаза султана пылали огнём злобы и ярости. Хасану казалось, что вот-вот своим свирепым взглядом падишах прожжёт его насквозь. От страха челюсть хранителя покоев тряслась, а ноги подкашивались. Он не знал, как уберечь себя от гнева повелителя мира…       Паргалы кричал, скалился, размахивал руками:       — Как ты мог допустить такое, бей?! — раздавалось в комнате и эхом разносилось по всему дворцу.       Трон династии Османов — символ великих предков падишаха отныне находится в руках неизвестных преступников. Это было огромным оскорблением для всей султанской семьи.       — Ты обязан отыскать трон и поймать его похитителей любой ценой, — продолжал Ибрагим, — Мои обидчики должны быть наказаны! А если тебе это не удастся, Хасан, то наказание понесёшь ты сам, будь уверен.       Хранитель покоев сглотнул подкативший к горлу ком и вдохнул в лёгкие побольше воздуха, чтобы хотя бы немного успокоиться и перестать трястись от страха. Стыдливо опущенная голова бея была словно налита свинцом и отказывалась подниматься.       — Повелитель, — пробормотал он, по-прежнему не решаясь оторвать свой испуганный взгляд от пола, — Прошу простить меня за дерзость, но в произошедшем есть не только моя вина. Поверьте, думая о безопасности трона, я планировал везти его днём, причём по дороге, огибающей лес. Однако Сулейман паша приказал мне организовать перевозку ночью по короткому пути, ведущему напрямик через лесную чащу. Приказ визиря мне показался странным, но ослушиваться я не стал. И вот, что из этого вышло…       Гнев на лице Ибрагима сменился удивлением. На Сулеймана это было совсем не похоже. Он не способен был отдать такой глупый и, ко всему прочему, весьма вредительский приказ!       Паргалы хотел было окликнуть стражу, чтобы та позвала великого визиря в султанские покои, но тот уже сам, как оказалось, ожидал за дверью — несколько минут назад бывший падишах прибыл в Топкапы и, как только ему доложили о похищении трона, сразу же направился к Ибрагиму.       — Повелитель! — воскликнул паша, заходя в главные покои, — Только что Сюмбюль ага рассказал мне обо всём. Если пожелаете, я сейчас же начну расследование.       Но Паргалы встретил друга зверским осуждающим взглядом. Он посмотрел на Сулеймана, словно на самого первого предателя.       — Лучше скажи мне: правда ли то, что ты приказал Хасану везти трон ночью, да ещё и через лес? — он подошёл к визирю вплотную и даже захотел дёрнуть того за воротник, но воздержался, — К чему всё это? Поведай мне, а я внимательно выслушаю!       Сулейман нервно прикусил губу — никогда в жизни он не видел Ибрагима в таком бешенстве. И как Хасан только посмел перевести стрелки на великого пашу? Кем только возомнил себя этот неопытный юнец?       — Всё очень просто, мой повелитель, — уверенно начал бывший падишах, не подавая виду, что занервничал, — Тёмное время суток я посчитал более подходящим, потому что на улицах меньше зевак. А дорогу через чащу выбрал лишь по той причине, что она самая короткая. По правде говоря, я не думал, что моё решение станет для Хасана проблемой, ибо ресурсов нашего дворца вполне хватало для того, чтобы обеспечить трон надёжной охраной. Видимо, хранитель покоев выделил слишком мало воинов для сопровождения доверенного ему груза. Да и самому хранителю не помешало бы сей груз сопровождать.       — Что?! — Ибрагим вновь перевёл свой взгляд на Хасана, — Неужели ты не принимал участие в доставке трона? Где же ты тогда был?       Бей зажмурил глаза и потряс головой. И почему только он — воин из знатного рода обязан был исполнять роль охранника? Он был уверен, что ему предначертаны более высокие свершения и более достойная работа.       — Я полностью организовал доставку, однако… Самому мне присутствовать не довелось.       — И почему же ты раньше не сказал мне об этом? — Ибрагим вновь посмотрел на Хасана презрительным взглядом, — Ты пренебрёг моим приказом! И великого визиря попытался очернить в моих глазах! Сейчас же принеси паше свои извинения.       Хасану гораздо лучше было бы умереть, нежели унижаться перед Сулейманом. Ибо юноша чувствовал, что визирь совсем не безгрешен, и, вполне возможно, причастен к случившемуся.       Хранитель замешкался. Его язык окаменел и отказывался шевелиться. Через силу и даже через боль он промолвил:       — Простите меня, великий визирь хазрет лери.       Сулейман почувствовал, как тяжело дались эти извинения его собеседнику. И потому слова эти принесли ему гору удовольствия. Он кивнул головой и надменно улыбнулся:       — Я прощаю тебя, — благородно ответил он, одновременно с тем торжествуя свою победу. Его позабавило, что наглый Хасан, пожелавший очернить его перед Ибрагимом, сумел лишь усугубить своё собственное положение.       Паргалы вновь глазами пустил в бея острую молнию гнева.       — А если, хранитель покоев, ты хочешь получить и моё прощение, — резко промолвил он, — То отправляйся на поиски трона и не возвращайся, пока не отыщешь его, — отвернувшись от Хасана, султан обратился и к паше, — Сулейман, ты можешь заниматься своими делами, но если желаешь присоединиться к Хасану в расследовании, то я даю тебе добро. А теперь оставьте меня одного.       Ибрагим отвернулся от своих подданных, и те спешно покинули главные покои.       Разъярённый и униженный бей, не желая разозлиться ещё сильнее, не обращая на бывшего падишаха ни малейшего внимания, устремился в свою комнату и резко скрылся за её дверью. А Сулейман с облегчением выдохнул — из-за этой истории он, так же, как и Хасан, мог попасть в немилость к Ибрагиму. Но, к счастью, всё обошлось…

***

      Нигяр калфа, пройдя по длинному коридору на первом этаже дворца, заглянула в лазарет. Обстановка там была весьма спокойной: в помещении не было ни одного больного — лишь две лекарши, которые сидели за столом в углу и о чем-то негромко беседовали.       — Аллах вам в помощь! — воскликнула Нигяр, войдя внутрь комнаты — Дайе хатун отправила её поинтересоваться, какие ингредиенты для лекарств необходимо приобрести на базаре.       Но главная лекарша, широко улыбнувшись, уверила Нигяр в том, что лекарств в лазарете в достатке:       — К счастью, на этой неделе снадобий готовить не пришлось: никто не болел. Дай бог, так будет и впредь. Это радость для нас, когда все обитатели дворца здоровы.       — Как же?.. — сорвалось с уст Нигяр, и на лице её начало читаться острое недоумение, — Разве вчера для Хюррем хатун вы не готовили снадобье от головной боли?       Главная лекарша отрицательно покачала головой, а затем взглянула на свою помощницу. Та удивлённо пожала плечами и лёгким кивком подтвердила правоту ранее сказанных слов:       — Совершенно точно: никто из нас всю прошедшую неделю лекарств от болей в голове не готовил. Должно быть, произошла какая-то путаница.       Калфу бросило в дрожь: настоящий страх посетил её в то мгновение. Неужели та жидкость, которую Чилек вчера подлила рыжеволосой в щербет, всё-таки была ядом? Со вчерашнего обеда Хюррем больше не покидала своих покоев. Сейчас было уже позднее утро, а рыжая так и не показалась в гареме. Быть может, она уже давно мертва?       С этой мыслью Нигяр бросилась со всех ног из лазарета. Она летела по дворцу, словно ужаленная, и за считанные минуты ей удалось добраться до нужной комнаты. У дверей её стояла Чилек: она поклонилась калфе и мило улыбнулась.       Но служительница гарема не обратила внимания на служанку и её наигранную любезность — она стремительно ворвалась в покои.       Бывшая хасеки лежала на кровати, укрывшись одеялом с головой.       — Хюррем! — испуганно воскликнула Нигяр, бросившись к постели и стянув с рыжеволосой покрывало.       Та недовольно охнула, с бока повернулась на спину и с усилием раскрыла глаза.       — За что ты так со мной, калфа? — разочарованно спросила она. Один лишь раз она решила позволить себе поспать подольше. А Нигяр взяла и испортила эти сладкие планы. И где её совесть?       — Как ты себя чувствуешь? Ничего не болит? — калфа смотрела на девушку обеспокоенным и вместе с тем заботливым взглядом.       Хюррем привстала с кровати и задумчиво пожала плечами.       — Со мной всё в порядке. Неужели ты до сих переживаешь по поводу вчерашнего?       — Переживаю! — воскликнула Нигяр, а затем нагнулась к рыжеволосой и продолжила шёпотом: — Лекарши доложили мне, что не делали вчера никаких лекарств. Это значит, что Чилек нас всё-таки обманула. Тебя срочно должны осмотреть врачи.       Бывшая хасеки тяжело вздохнула и, разозлившись на навязчивость калфы, спешно слезла с кровати.       — Мы ведь закрыли вчера эту тему! — раздражённо бросила она, — Я доверяю Чилек, как себе, и думаю, что лекарши просто запамятовали о том, что изготовили для меня снадобье.       Но калфа была неугомонна:       — Неужели ты не видишь?! — воскликнула она с возмущением, а затем вновь перешла на шёпот: — Твоя служанка обводит тебя вокруг пальца, почти в открытую пытается тебя убить! Я вынуждена рассказать об этом Дайе хатун.       Служительница гарема поспешила к двери, но Хюррем заслонила проход собой:       — Не смей!       Нигяр опешила. И почему Хюррем вздумала её остановить?       — Неужели твоя жизнь тебе больше не дорога? — непонимающе спросила она.       — Дорога! Именно поэтому тебе нельзя идти к Дайе, ибо после этого моя жизнь совершенно точно окажется в опасности.       Калфа встряхнула головой. Она перестала понимать что-либо, но совершенно точно осознала: рыжеволосая что-то скрывала и о кознях Чилек знала больше, чем сама Нигяр. Однако теперь фаворитке падишаха придётся открыть калфе свою тайну.       — Тогда у тебя лишь один выход: чтобы я не доложила о произошедшем Дайе, тебе придётся объясниться со мной.       Хюррем недовольно сморщилась и прикусила губу: кажется, она проиграла, и, как бы ей не хотелось, ей придётся рассказать обо всём Нигяр. Осознав это, она закрыла дверь изнутри, и тихим шагом направилась в комнатушку для прислуги — туда, где её рассказа совершенно точно никто, кроме калфы, не услышит.       — Напиток, который Чилек подлила мне вчера в еду — не яд. Это лекарство, которое лишает меня возможности иметь детей.       — Что? — Нигяр нахмурилась от удивления, — Зачем же ты пьёшь эту дрянь?       — Моя служанка работает на Валиде и Махидевран, — начала разъяснять рыжеволосая, — Обе госпожи меня не любят и мечтают от меня избавиться. Они уверены, что султан захочет расстаться со мной, если в скором времени я не подарю ему наследника. Пойми: пока я пью их лекарство, мне ничего не грозит. Но, если же султанши узнают о том, что я раскрыла их план, то тогда мне настанет конец.       Рассказ фаворитки султана весьма озадачил Нигяр. Много чего она придумала в своей голове, но о таком положении дел не могла даже помыслить. План Валиде и Махидевран был по-настоящему гениальным, ибо он предполагал избавление от рыжеволосой весьма безобидным способом: без похищений, убийств и прочих недоразумений.       — И известно ли тебе, где хранятся те злосчастные лекарства?       Хюррем утвердительно кивнула.       — Они в подвале дворца — в сундуке. Там запас на несколько месяцев вперёд. Чилек пару раз в неделю спускается туда и берёт с собой нужное количество склянок.       Теперь для Нигяр всё встало на свои места. Однако одного она по-прежнему понять не могла: почему Хюррем, которой было известно о планах Валиде и Махидевран всё до самых мелочей, не предпринимала никаких действий? Рыжеволосая забилась в угол, как трусливый заяц, и словно боялась пошевелиться. Это было совершенно на неё не похоже.       — Ты ведь уже придумала, как будешь выпутываться из этой истории?       — Нет, — Хюррем помотала головой, а затем закрыла лицо руками, — Я устала защищаться, устала воевать. Если приму вызов султанш, то тогда всю оставшуюся жизнь мне придётся провести в борьбе. А я не хочу этого: я хочу дышать мирным воздухом.       Рыжеволосая лукавила. Истинная причина, по которой она продолжала принимать те лекарства, таилась нечто в другом. Но калфе об этом она не стала бы рассказывать даже под страхом смерти.       Нигяр не могла поверить в то, что силы Хюррем так быстро закончились. Она ведь была ещё так молода!       — Ты ведь осознаёшь, что, если ничего не предпримешь, то останешься ни с чем? Не будет у тебя ни покровительства султана, ни богатств, ни власти… — во взгляде служительницы гарема читалось глубочайшее недоумение.       — Я всё осознаю. Однако… Почему это должно волновать тебя? Это мои проблемы! Мои. И больше ничьи.       Нигяр посмотрела на свою собеседницу с осуждением. Калфа искренне считала рыжеволосую одарённой и особенной — не такой, как все остальные наложницы. Но сейчас вид Хюррем вместо былого восхищения вызывал лишь жалость. Она была похожа на несчастную забитую овечку, готовую на всё, лишь бы избежать грядущей борьбы. Но без борьбы в этом жестоком месте — никак. Никто и никому здесь не позволит наслаждаться мирскими благами, живя в тишине и спокойствии.       Нигяр поднялась с тахты и подошла к окну — пальцами провела по запотевшему стеклу и оставила на нём две неровные полосы.       — Все обитатели этого дворца — узники, — дрожащим голосом проговорила она, — Пускай, на наших ногах и руках нет цепей, но наше небо — это каменные купола, а наша земля — это холодные мраморные плиты. Мы зарабатываем золото, наряжаемся в платья и украшения, учимся и находим себе развлечения. Но всё это — лишь иллюзия жизни. Мы живём вместе под одной крышей, но каждый из нас по-своему одинок. Мы лишены возможности завести настоящую семью. Сотни молодых, красивых и нецелованных девушек живут здесь лишь одной мечтой обрести личное счастье. Никто из них не испытывает искреннюю любовь к султану, но каждая хочет оказаться рядом с ним лишь ради того, чтобы узнать, каково это — быть с мужчиной. Чтобы хотя бы раз познать, что же такое страсть и что такое истинное наслаждение. Да, эта мечта исполняется для многих фавориток, но лишь единицы из них познают ещё более воздушное и более желанное счастье материнства. Знала бы ты, Хюррем, как сильно, как яро я хочу родить своего ребёнка… Я бы отдала душу дьяволу за то, чтобы прижать к груди своего малыша. Такого крошечного, такого родного. Но кто я такая? Калфа, обыкновенная калфа… И остаётся мне лишь надеяться на то, что однажды меня выдадут замуж. И что супругом моим не окажется больной старик с гаремом из десятка таких же несчастных жён, испытывающих к нему одно лишь отвращение, — Нигяр подошла к Хюррем и крепко схватила её за плечи, — Пообещай, что не опустишь руки! Не упускай свою удачу. Ты, как и все женщины, имеешь право быть любимой, имеешь право быть матерью, имеешь право жить в радости и изобилии. Я хочу, чтобы хоть кто-то в этом проклятом дворце стал счастливым. Мне таким человеком не стать, но у тебя всё ещё остаются шансы. Не растеряй их! Не растеряй…       Хюррем смотрела в глаза служительницы гарема. Слова калфы произвели на неё неизгладимое впечатление. Сколько в них было боли! Оказывается, люди вокруг неё страдают не меньше, чем она сама. У каждого своя внутренняя трагедия и своя собственная боль. А ведь она раньше не задумывалась об этом — даже помыслить не могла о том, что такой рассудительный и серьёзный человек, как Нигяр, хранит внутри себя настоящую бурю из страстей и эмоций.       Заметив слезинки в глазах калфы, Хюррем и сама жалобно всхлипнула. Она встала и молча обняла свою собеседницу. Не знала, сможет ли послужить дружеское объятие хоть каким-нибудь утешением, но что-то внутри подсказало, что в столь горькое мгновение оно просто необходимо.       — Ты ведь знаешь, Нигяр, я борец, — улыбчиво проговорила она, — Пускай, иногда я могу проявить слабость, но это не значит, что я сдаюсь. Да, сейчас я сдаю позиции и проигрываю в этом сражении. Сражении, но не войне. И всё же я повторюсь, что это моя война. И я не хочу, чтобы ты принимала в ней какое-либо участие. Пойми: ни Махидевран, ни Валиде тебе этого не простят. Погубят тебя, не пожалеют.       Нигяр не захотела больше ни о чём говорить. Она тяжело вздохнула, в задумчивости покачала головой и молча направилась к выходу. Отперев замок, она обернулась и ещё раз пристально посмотрела на Хюррем. Пускай, рыжая отказалась от всякой помощи. Но это не значит, что калфа пройдёт мимо её беды.

***

      Сулейман, завершив все дела в Топкапы, принял решение вернуться в свой дворец. Он летел на своём скакуне быстрее ветра: по бокам от него проносились смазанные лесные пейзажи, а за спиной его развевался длинный атласный плащ. Бывший падишах торопился к Ипподрому: ему не терпелось взглянуть на свой легендарный трофей, который он заполучил против закона. Закона дружбы, закона чести и, в конце концов, закона великой Османской империи. Но удержать себя Сулейман не смог.       Прибыв во дворец, он, не переодевшись, первым делом поспешил ко входу в подвальное помещение. Там уже стояли два молчаливых стражника. При виде паши они в миг расступились, отворив деревянную дверь, скрывавшую за собой проход в подземелье.       Сулейман окликнул Коркута, а тот, заранее предугадав намерения визиря, появился в комнате с зажжённым факелом, который в тот же миг передал своему господину.       Бывший падишах аккуратно спустился вниз и тихо начал ступать по неровному каменному полу. Своим факелом он разжёг все остальные светильники, висевшие на стене, после чего в помещении стало гораздо светлее. Подвал дворца был пустым, и лишь в центре его стоял большой непонятный предмет, целиком и полностью обмотанный грубой тканью и верёвками.       Сулейман вытащил кинжал из ножен и принялся разрезать небрежную «упаковку». Он действовал быстро, ловко, но весьма аккуратно, ибо не хотел повредить драгоценность, скрывавшуюся внутри.       Несколько минут спустя, он закончил своё несложное дело: его трофей, некогда закрытый под множеством слоёв толстой материи, наконец, предстал перед ним во всей своей красе.       Этот трофей — трон великого Османского государства, передававшийся от султана к султану из поколения в поколение.       Неделю назад*       Спустя несколько часов, Сулейман всё же вернулся к себе домой. Ах, с каким волшебным настроением он уезжал отсюда сегодня утром, и с каким унылым видом он вернулся обратно! Он хоть и был спокоен, но лица на нём не было, и ощущал он себя живым мертвецом. Бледной и невзрачной тенью он промелькнул мимо стражников и растворился за дверями дворца.       — Паша, приветствую вас! — радостно воскликнул Коркут, только что вышедший в коридор из главного зала, — Прикажете подать вам ужин?       — Нет, я не голоден, — себе под нос пробормотал бывший падишах и тяжело вздохнул.       Ага почувствовал грусть в голосе паши, но расспрашивать того ни о чём не стал, а доложил о том, что уже целый день его ожидает Насух эфенди. Хотя, признаться, за разговорами с Гюльнихаль Матракчи и позабыл о своём товарище…       — Сейчас он в саду? — уточнил Сулейман, желая поскорее поприветствовать друга.       Коркут кивнул:       — В саду, паша. Трапезничает и болтает с вашей новой калфой.       — Неужели ты не захотел присоединиться к их разговору, Коркут? — Сулейман усмехнулся, — Ты ведь так любишь поговорить!       — Люблю! — согласился евнух, — Но они беседовали так мило, что мне не захотелось рушить их идиллию.       — Правда? — протяжно спросил Сулейман и, несмотря на пережитые им сегодня потрясения, смог, наконец, улыбнуться. Он подошёл к большому окну, из которого открывался вид на дворцовый сад, и начал искать взглядом Матракчи с Гюльнихаль.       Двое сидели в беседке: Насух с воодушевлением показывал калфе свои рисунки, а та, словно заворожённая, смотрела то на них, то на своего собеседника, периодически кивая, вздыхая и широко улыбаясь. На щеках её появились милые ямочки и лёгкий нежно-розовый румянец.       — Пожалуй, ага, ты прав, — обрадованно констатировал Сулейман, — Эту сладкую парочку следует оставить наедине друг с другом.       Но после этих слов улыбка вновь соскользнула с лица бывшего падишаха. Он, обдумывая предстоящий разговор с Коркутом, почувствовал неимоверное напряжение внутри себя. Постояв ещё пару секунд возле окна, Сулейман развернулся к лестнице и махнул евнуху рукой, чтобы тот поднимался за ним.       Очутившись вскоре в своих покоях, паша поплотнее закрыл дверь за собой и, зашторив окна, подошёл к Коркуту вплотную:       — Нам нужно провернуть одно дело. Очень для меня важное, но безумно опасное. Ты со мной?       — Разумеется, — смело ответил евнух, — Я слушаю вас, мой господин.       Сулейман прикрыл глаза и, в последний раз обдумав своё решение, промолвил:       — Повелитель приказал изготовить для себя новый трон, а старый повелел доставить на могилу султана Селима. Однако этого произойти не должно — трон должен стать моим.       — Как же мы это устроим, паша? — Коркут поднял на Сулеймана удивлённый и отчасти испуганный взгляд.       — Я уже всё придумал, — твёрдо ответил визирь, — Осталось лишь найти надёжных людей. И этим, как раз, должен заняться ты.       Евнух, не решившись задать все интересующие его вопросы, отрешённо покачал головой. Выждав пару секунд и ещё раз обдумав просьбу визиря, он склонился:       — Я сделаю всё, чтобы не подвести вас, паша хазрет лери.       Сулейман знал, что эта шалость могла стоить ему жизни. Он осознавал, что его поступок — роковая глупость, которую просто не имел права совершать такой великий человек, как он. Но устоять перед возможностью вновь сесть на свой трон, он не смог. Ибо безумно сильно он желал ещё хотя бы раз в жизни ощутить себя султаном: вспомнить, каково это — восседать на великом символе власти единоличных правителей Османской державы.       Сулейман обошёл трон кругом и остановился, почувствовав, как сердце его бешено заколотилось. Медленно, наслаждаясь моментом, он опустился на сиденье. Он закрыл глаза и представил, будто, на самом деле, находится в Зале совета, а его многочисленные подданные, включая Ибрагима, стоят перед ним в почтительном поклоне. Ах, эта ужасная ностальгия! Но увы, всё уже никогда не будет, как прежде… Однако Сулейман, даже осознавая это, всё равно не желал открывать глаза: он по-прежнему хотел растянуть момент своего блаженства, ибо жизнь за последние несколько месяцев лишила его даже самых маленьких радостей. *Из главы 50 «Горький поцелуй»