Глава 56 "О чём поёт скрипка?"
20 февраля 2022 г., 00:35
С момента похищения трона прошло уже более месяца, а Ибрагим, как и прежде, продолжал гневаться на несчастного Хасана. Султан наказывал хранителя покоев как только мог: он на порядок снизил его жалование, стал заваливать грязной и весьма неприятной работой и за все эти недели не выделил ему ни единого выходного. Но всё же сегодня Паргалы решил сжалиться: он отпустил бея на прогулку в город, а тот сразу же направился к своему лучшему другу сеньору Вердино.
Венецианец принял товарища как подобает: сразу же приказал накрыть на стол и разлить по кубкам европейского вина. Только благодаря этому волшебному напитку угнетённый Хасан сумел, наконец, расслабиться.
— Если бы ты, Адри, не позвал меня на дело в ту ночь, я бы смог сопроводить трон до места назначения, и его бы не похитили, — жалобно простонал бей и бросил себе в рот шарик мягкого сыра, — Я не знаю, что делать, Адри. Уже месяц прошёл, а повелитель всё так же зол на меня. Я чудом до сих пор не лишился своей высокой должности.
Вид сеньора Вердино был весьма непринуждённым и расслабленным, однако в душе он переживал за друга и чувствовал свою неоспоримую вину за то, что Хасан впал в немилость султана.
Венецианец тяжело вздохнул. Он облокотился на спинку кресла, закинул ногу на ногу и, запрокинув голову, принялся рассматривать дивные узоры на потолке.
— Ты не должен отчаиваться, друг, — промолвил он после некоторых размышлений, — Я знаю, как тебе помочь.
Хасан никогда не сомневался в том, что его лучший друг умён и находчив. Однако на этот раз бей не верил в то, что его отношения с Ибрагимом возможно наладить. Ещё сильнее ситуацию усугублял великий визирь: он делал всё для того, чтобы хранитель покоев после очередного потрясения уже не смог подняться на ноги…
— Какую же помощь ты можешь мне предложить? — Хасан усмехнулся и в тот же миг подлил к себе в стакан очередную порцию вина.
Адриано взглянул на своего собеседника хитрым прищуром.
— А ты помнишь, почему однажды повелитель решил сделать тебя хранителем покоев?
— Как же не помнить? — вопрос товарища удивил бея до глубины души, — Государь таким образом отблагодарил меня за то, что я его спас.
— Вот-вот! — венецианец демонстративно хлопнул в ладоши, — Султан даровал тебе высокую должность за твой отважный поступок. Значит, чтобы завоевать прощение повелителя, ты вновь должен совершить какой-нибудь подвиг. Ты, как и в тот раз, обязан спасти его или же члена его семьи.
Хасан слушал товарища и мотал головой. Легко рассуждать о подвигах. Гораздо тяжелее поймать тот заветный момент, когда вновь удастся проявить геройство и продемонстрировать султану свою силу и преданность. Возможно, этот миг не настанет уже никогда…
— Я знаю, о чём ты сейчас думаешь, — перебил немые рассуждения товарища сеньор Вердино, — Ждать удачного случая, действительно, можно долго. Но полагаться на судьбу не стоит: нужно быть хитрее.
— Неужели в твоей светлой голове уже зародилась идея?
— Пока нет, — Адриано покрутил головой, — Но, если мы начнём размышлять над этим вопросом вдвоём, то обязательно что-нибудь придумаем.
После слов друга в душе Хасана, действительно, зародилась надежда. Он почувствовал, что и вправду ещё не потерял шанс восстановить доверие государя. Предложение сеньора требовало серьёзного осмысления. Но бей был настроен решительно: ради этого он готов был даже отставить в сторону кубок с великолепным вином.
***
Вчерашний разговор с Хюррем осчастливил Сулеймана до невозможного. Возвращаясь после него к себе во дворец, паша, не стесняясь, напевал песни, смеялся сам над собой, а когда голос уставал, начинал молча улыбался этому миру во весь рот, словно малый наивный ребёнок. А ночью на визиря нахлынуло вдохновение: с первой звездой в нём пробудился Муххиби, который неустанно писал стихи до самого рассвета. Именно поэтому завтрак у Сулеймана выдался поздний: паша смог заставить себя подняться с постели только к полудню. И сейчас, по-прежнему улыбаясь, он сидел за своим столом и поедал одно за другим сытные блюда восточной кухни. То и дело он поглядывал на Гюльнихаль, которая преданно стояла у окна, явно ожидая кого-то. И Сулейман, как и многие обитатели дворца, прекрасно знал, кого. Совершенно неожиданно калфа вскочила с места и подбежала к столу, принявшись бесцельно перекладывать с места на место столовые приборы. — Гюльнихаль, что тебе сделали эти ложки? — насмехаясь, спросил Коркут, приметив внезапную суету девушки, наступившую именно в тот момент, когда на пороге зала появился Насух эфенди. — Матракчи, рад тебе! — крикнул издалека Сулейман, не переставая жевать свой менемен. Коркут также тепло поприветствовал гостя, после чего, наконец, к тому обернулась и Гюльнихаль. — Насух эфенди, а я и не ждала тебя сегодня, — застенчиво пролепетала она, чем вызвала бурный смех у Коркута и Сулеймана. — Не обращай на них внимания, Гюльнихаль, — Матракчи улыбнулся, — Лучше посмотри, что я принёс тебе. После этих слов из-за спины эфенди достал розу в небольшом горшке с землёй. — Я гостил вчера у одного моего приятеля из Учёного совета, — начал он, — И, представь себе, во дворе у него растут цветы с разных уголков мира. Они все по-своему прекрасны, однако именно эта роза напомнила мне тебя. Мой товарищ предложил срезать её, но я сказал, что Гюльнихаль калфа обиделась бы на меня за это, ибо она любит жизнь, а, срезав розу, я бы её умертвил. Поэтому я пересадил цветок в этот горшочек. Ты сможешь украсить им свою комнату, или же все вместе можем посадить её здесь в саду. Паша ведь не будет против? — Что ты? Как же я могу быть против прекрасного? — с задором спросил Сулейман и хитро ухмыльнулся. А Гюльнихаль приняла подаренный ей цветок. — Спасибо тебе, Матракчи, за эту нежную розу. Посадим её на улице: пусть украсит наш уютный сад. Возможно, миловидный разговор парочки продолжался бы ещё долго, но великий визирь осмелился его прервать: — Гюльнихаль, Коркут, не будет ли ещё добавки? — Добавки?! — одновременно спросили калфа и евнух, припомнив, что за эту трапезу визирь уже успел съесть две порции менемена, айвы под сливками и с десяток кусочков ароматных медовых шариков. Сулейман засмеялся — реакция друзей показалась ему забавной. — Чему же вы удивляетесь? У меня сегодня повышенный аппетит! А всё потому, что я счастлив… — Счастлив? — в разговор вмешался Насух, — Я чего-то не знаю? — Не знаешь! — довольный Сулейман вышел из-за стола, покружился вокруг себя и после подошёл к товарищу, — Вчера Хюррем практически призналась мне в любви! Сказала, что боится за меня и что не хочет, чтобы я нажил себе врагов. В её глазах я прочитал, что она устала терпеть, устала сопротивляться. Уже очень скоро она бросит Ибрагима — до этого заветного момента осталось совсем немного. Матракчи, Гюльнихаль и Коркут дружно заулыбались. Но в душе у них зародилась тревога… Как бы счастлив не был паша в тот момент, он не должен был забывать: ни в коем случае нельзя терять осторожность. Всё самое сложное, возможно, только впереди. Ведь всё это время Сулейман не просто добивался любви Хюррем — он тайно воевал с самим повелителем мира и его семьёй. Он не переставал играть с огнём, и теперь приблизился к этому огню на непростительно малое расстояние. И нельзя ему, словно безумцу, бежать вперёд напролом, ибо можно бесславно сгореть и вместе с собой забрать ещё одну невинную жизнь. — Я безумно за тебя рад, паша! — искренне признался Матракчи, — Но, молю, пусть эта эйфория не затмит тебе глаза. Чем ближе ты к цели, тем больше вокруг появляется опасностей. Будь аккуратен. Не только Хюррем переживает за твою жизнь, но и мы. Помни об этом. Но Сулейман был слишком уверен в себе. Он могуч, он неуязвим, а самое главное — он любим. И это делало его необычайно сильным. Он ничего не ответил — просто хлопнул Насуха по плечу, а после вновь прыгнул за стол и принялся за еду. Не было для него больше никаких опасностей, не было смерти. Была лишь любовь, которую нельзя было сломить страхом или тревогой. Небеса дали ему шанс всё изменить не для того, чтобы он боязливо забился в угол.***
Хюррем сидела в султанских покоях на краю кровати и преданно слушала, как Ибрагим играл ей на скрипке. Его правая рука крепко держала смычок, а тот, словно по маслу, плавал по струнам. Паргалы внимательно смотрел на то, как его пальцы бегают по узенькому грифу, но время от времени он переводил взгляд на возлюбленную, пытаясь уловить в её глазах нотки восхищения. О чём пела его скрипка? Каким чувством была пронизана эта яркая душераздирающая мелодия? Сколько в ней было любви, сколько нежности… При дворе было много музыкантов, но только Ибрагим своей музыкой мог трогать душу рыжеволосой. Звук его старинной бесценной скрипки стал голосом её неугомонной совести. Если Хюррем оставит своего султана, если умчит от него в далёкие края, то не покинет её голову эта скрипка — вечно будет продолжать петь и напоминать ей о том, что где-то там — на другом конце света сидит, погружённый в печаль, брошенный ею Ибрагим. Его тёмные с хитринкой глаза просили подтверждения любви, и Хюррем не переставала дарить ему улыбки, подыгрывая ему, играя с ним в абсолютное счастье. Она ценила его как своего самого важного друга, как самого близкого спутника. Она выучила наизусть все его черты, она научилась читать его мысли. Но, закрывая сейчас глаза и робко протягивая руку вперёд, она представляла, как её касается чужая ладонь. Увы, не ладонь Ибрагима. Представляла, как поднимается с этой постели и, обхватив руками широкие плечи, начинает танцевать под звуки этой прекрасной скрипки. Представляла, как трётся щекой о крепкую грудь, как медленно переставляет ноги, попадая в такт незабвенной мелодии. И как весь этот мир начинает существовать лишь для неё и для того, кто в обнимку с ней продолжает вдохновлять её на этот танец. Он — главная тайна её жизни, но, увы, совсем не Ибрагим. И если это грех, то пусть небеса прямо сейчас сразят её своими молниями, пусть обрушат на её голову град да дожди. Пусть, наконец, закончат её страдания! Но судьба, не желая прекращать её мук, из прекрасного танца вновь вернула её в эту реальность. Не смогла более Хюррем изображать счастье на своём лице — притворная улыбка соскочила с её уст. Ей захотелось зарыться с головой в одеяло, ослепнуть, лишиться слуха, чтобы перестать видеть влюблённые глаза султана, чтобы навсегда забыть голос его волшебной скрипки. Ей было стыдно — невыносимо стыдно. Она обещала себе, что будет платить за его великодушие и доброту любовью, но до сих пор платила лишь фальшью и ложью. Нет, она не была достойна этого человека… Закончив свою игру, Паргалы отложил инструмент и вновь обратился к своей фаворитке. Он заметил, как она помрачнела, как мигом погасла прямо на его глазах. — Что с тобой, госпожа моя? Почему ты грустишь? — спросил он, аккуратно опускаясь на кровать. Хюррем пожала плечами: — Всё в порядке… — еле слышно ответила она, а Ибрагим прижал её к себе. Она расслабилась в его объятьях, но по-настоящему легче так и не стало. — Прошу, скажи мне правду, — настаивал Паргалы, — Я ведь вижу, что тебя что-то беспокоит. Он сжал её ладонь, а она зажмурила глаза. Ей нужно было что-то придумать, чтобы падишах перестал задавать ей вопросы. Помолчав пару мгновений, она «призналась»: — От учительницы Халиме хатун я узнала о книге «Лейла и Меджнун». Мне захотелось её прочитать, но в нашей библиотеке её не нашлось, — рыжая тяжело вздохнула. Ибрагим по-доброму усмехнулся. — Неужели это так сильно тебя огорчило? Тебе нужно было сразу рассказать мне об этом: я бы тебе помог. Эту книгу пару дней назад из библиотеки забрал себе Хасан бей. — Правда? — Хюррем выпрямилась и вновь выдавила из себя улыбку, — Значит, мне нужно дождаться, когда он её до читает… — Почему же? — Паргалы нежно провёл пальцами по шелковистым волосам возлюбленной, — Я разрешаю тебе забрать книгу прямо сегодня. Хасан может и подождать, а моя любимая женщина — нет. В очередной раз Ибрагим доказал Хюррем силу своего чувства. И она вновь должна была его благодарить… Потянулась к нему губами и коснулась ими его щетинистой щеки, которая мигом порозовела. — Позволишь ли мне пойти к хранителю покоев прямо сейчас? — рыжеволосая состроила глазки. Она чувствовала, что султан не захочет её отпускать, но всё же решила попытать своё «счастье». И Паргалы дал своё позволение — он хотел побыть рядом с Хюррем ещё немного, но всё же решил поддаться её немым уговорам. Выйдя в коридор, рыжая с облегчением выдохнула. К её счастью, книга «Лейла и Меджнун» стала не только оправданием внезапно нахлынувшей грусти, но и отличным поводом покинуть покои султана. Размышляя над этим, она добрела до комнаты хранителя. Дверь в неё была приоткрыта. Хюррем постучала несколько раз, а затем заглянула в щёлку — Хасана не было на месте, но зато на его столе красовалась та самая книга. Набравшись решимости, рыжеволосая вошла внутрь. «Так даже лучше… — подумалось ей, — Не придётся теперь объясняться с хранителем: просто заберу поэму со стола и оставлю записку, что книга с разрешения повелителя теперь у меня». В глубине души Хюррем считала такой поступок не очень порядочным, но настроение её было настолько паршивым, что ей не хотелось ни ждать, ни беседовать с кем-либо. Единственным её желанием сейчас было уединиться в своих покоях и целиком и полностью погрузиться в историю несчастной любви Каиса и Лейли. Хюррем вздохнула. Она потянулась за пустым листом бумаги, лежавшим у хранителя покоев на столе, как вдруг услышала приближающиеся голоса Хасана и… Махидевран. Они шли вдвоём, и это было явно неспроста. Бывшая хасеки замерла в полном смятении, не зная, как же ей быть. Она могла бы очень просто объяснить бею своё появление в его покоях, однако в таком случае она, наверняка, спугнула бы пришедшую султаншу. Любопытство взяло верх, и Хюррем, отложив пустой лист бумаги обратно в стопку и отодвинув книгу на другой край стола, где она лежала до этого, бросилась к балконной двери. Притаившись за ней, она затаила дыхание, ибо в ту самую секунду Хасан и Махидевран зашли внутрь комнаты.
