Поменяться местами

      Хюррем присела на корточки и, наклонив голову к двери, затаила дыхание. Она почувствовала, как колени её затряслись от страха, но, несмотря на это, она продолжала с нетерпением ждать предстоящего разговора Махидевран и Хасана. «Представление», вероятно, обещало быть увлекательным.       — Вы сказали, что желаете поведать мне кое-что важное, — нерешительно начала султанша, обращаясь к бею, — Что ж, я внимательно вас слушаю.       Хранитель покоев подошёл к двери, ведущей в коридор, и провёл рукой по задвижке, точно убедившись в том, что она доведена до упора.       — Госпожа, — промолвил он после того, как вновь развернулся в сторону своей собеседницы, — Мне известно о том, что Сулейман паша, ваш некогда главный союзник, посмел вас предать. Для всего нашего дворца не секрет, что вы разорвали с ним всякие отношения и теперь грезите ему отомстить.       Махидевран нахмурила брови. Общение с хранителем покоев всегда доставляло ей удовольствие, однако на этот раз тема разговора была ей весьма неприятна.       — Неужели вы позвали меня к себе, чтобы напомнить об этом?       — Что вы! — возмущённо воскликнул бей, — Я совсем не хотел потревожить рану на вашем сердце. Я предлагаю вам свою помощь.       — Помощь? — госпожа удивлённо похлопала глазами, — Я была бы рада любой помощи. Но не думаю, что ты в силах оказать мне поддержку. Да и какой тебе от этого прок?       — Сулейман наш общий враг, — прошептал Хасан и ухмыльнулся, — И, если мы объединимся, то сможем его одолеть.       Махидевран посмотрела на своего собеседника недоверчивым взглядом.       — Неужели паша успел досадить и тебе?       Бей кивнул. Он завёл руки за спину и прошёлся по покоям, после чего отодвинул кресло и любезно предложил Махидевран на него присесть. Госпожа безмолвно дала своё согласие и плавно опустилась на мягкое кресло. Хасан разместился напротив неё — на своём небольшом диванчике.       — Вы, наверняка, знаете про исчезновение султанского трона. Знаете и о том, что после этого события я впал в немилость у нашего повелителя. Но главное вам не известно: в том похищении, наверняка, замешан Сулейман паша. Он сделал всё для того, чтобы меня подставить, ибо с самого начала он питал ко мне неприязнь: видимо, увидел во мне серьёзного соперника. И, пускай, пока у меня нет никаких доказательств, я обязательно их найду. А если и не найду, то придумаю другой способ, как отомстить визирю. И вы мне в этом поможете.       Хранитель покоев говорил уверенно — он явно осознавал, на какие риски идёт. Но, несмотря на это, в его глазах не было ни капли страха. Это глубоко впечатлило Махидевран и заставило её ненадолго задуматься.       — Игра, которую ты хочешь затеять, весьма рискованная, — вслух помыслила она, — Но мне терять нечего. Любви повелителя я лишилась уже давно, а поддержка Валиде перестала быть такой сильной, какой была раньше. Поэтому я готова на любую авантюру. Особенно, с таким прекрасным союзником, как ты…       Вид Махидевран был ангельским, но глаза её яро желали возмездия. Если бы её ненависть была огнём, то она, вероятно, спалила бы разом всех её врагов. Но, увы, пока сил госпожи хватало лишь на громкие слова и жалкие интриги, не способные вытащить её из омута отчаяния. Хасан прекрасно понимал это. И, протягивая сейчас Махидевран руку помощи, он чувствовал себя её великим спасителем, её господином. В его руках сейчас находилась судьба султанши и её маленького сына, который вполне мог пострадать из-за возможных необдуманных действий матери.       — У меня нет пока чёткого плана действий, — вновь продолжил бей, — Поэтому начнём с самого малого: вам нужны были деньги на благотворительность — завтра же вся необходимая сумма будет у вас.       Махидевран охнула. Округлившимися глазами она недоверчиво взглянула на хранителя покоев.       — Откуда?.. Даже у меня, главной жены султана, не нашлось сразу всей суммы. Как же тебе удалось?       — Мой дед в прошлом подданный султана Баязида. Мой отец — губернатор Белграда. Мой лучший друг — сын весьма богатого и влиятельного купца. Да и я сам — хранитель покоев великого падишаха, и до некоторых пор получал очень достойное жалование, — бей горько усмехнулся, — Надеюсь, теперь ваше удивление не так велико?       Госпожа улыбнулась. Она не верила своему счастью. Она не верила, что этот разговор происходит не во сне, а наяву. Неужели после череды до боли обидных неудач ей всё же удастся вновь встать на ноги и дать отпор коварным врагам? Хасан стал для неё подарком свыше. Он — самое настоящее чудо, ниспосланное ей судьбой.       — Да хранит тебя Аллах, Хасан бей, — довольно проговорила она и встала с кресла. Она наклонилась к бею и кончиками пальцев коснулась его плеча, — Никогда не забуду твоей доброты, никогда не оставлю тебя в беде…       Махидевран развернулась в сторону выхода, и Хасан, поднявшись с дивана, поспешил отворить входную дверь. Приоткрыв её совсем чуть-чуть и убедившись в том, что в коридоре нет ни души, он позволил госпоже покинуть комнату.       Хюррем, которой «посчастливилось» стать свидетелем прошедшей беседы, продолжала сидеть на террасе хранителя покоев, обхватив голову руками. Она молила бога, чтобы Хасан не вышел на свой балкон и не застал её там, ибо это вполне могло обернуться для неё гибелью. А умирать ей совсем не хотелось…       Но, к счастью, всё обошлось: просидев в раздумьях ещё несколько минут, бей вскочил с места, на голову надел лежавший на тумбе тюрбан, на плечи накинул уличный кафтан, после чего стремительно покинул свою комнату.       Хюррем, не теряя ни секунды, пулей вылетела сначала с террасы, а затем и из самих покоев. Переведя дух, она попыталась осознать, что же только что произошло: она стала свидетелем самого настоящего заговора против Сулеймана и теперь просто обязана была предупредить его о грядущей опасности. Впрочем, о подобных опасностях она поведала ему ещё вчера. Но он не воспринял её слова всерьёз: отмахнулся от всех проблем, будто бы их и не было вовсе.       Рыжая нервно потрясла головой и понеслась вниз — дать приказ, чтобы ей срочно готовили карету.

***

      Сулейман, по-прежнему пребывающий в эйфории, решил посвятить этот вечер ювелирному искусству. Уже давно он изготовил «каркас» для изящного колье, и сейчас, разложив у себя на столе различные драгоценные камни, решался, какие же из них украсят его будущее украшение. Ласковые лучи уходящего солнца заставляли сверкать россыпь великолепных изумрудов, рубинов и сапфиров.       Раздумья великого визиря были прерваны ржанием лошади, донёсшимся с улицы. Бывший падишах вытянул шею и посмотрел в окно: из только что прибывшей кареты шустро выбежала его рыжеволосая госпожа.       Гюльнихаль вместе с Матракчи и Коркутом недавно отправилась на базар, но это, вероятно, совсем не огорчит Хюррем. Сулейман всем сердцем чувствовал, что сегодня его возлюбленная приехала не к подруге, а именно к нему. И он оказался прав…       И не успел он выйти из своих покоев, как тут же без стука внутрь ворвалась рыжеволосая: она захлопнула за собой дверь и спешно подошла к визирю. Она была настолько взволнована, что не дала Сулейману её поприветствовать — как только он разомкнул губы, чтобы сказать возлюбленной пару восторженных фраз, Хюррем тут же невольно его перебила:       — Мои опасения подтвердились! — обеспокоенно вскрикнула она, — Махидевран будет тебе мстить. Но не одна, а вместе с хранителем покоев. Я подслушала их разговор сегодня от самого начала и до самого конца. Можешь себе представить: Хасан вообразил себе, что именно ты подставил его в той истории с троном. Да, это звучит безумно и нелепо, но бей и вправду так думает. Он ненавидит тебя всем сердцем! И если в Махидевран ты не видишь серьёзного противника, то поверь: в паре с Хасаном её сила увеличится во много раз. Вдвоём они вполне смогут тебя уничтожить, если ты не примешь все необходимые меры.       Сулейман слегка наклонил голову и широко улыбнулся. Кажется, он услышал лишь половину из того, что успела сказать Хюррем. Ему было важно не то, что она говорила, а как! Как в волнении обрывала слова, как нервно стучала пальцами по столу, как глаза её обеспокоенно бегали по комнате, как время от времени поднимались её светлые брови. Эмоции, переполнявшие в тот миг рыжеволосую, делали её ещё более страстной.       — Паша, перестань улыбаться! — гневно завопила она, — Не делай вид, что тебе всё равно.       Но он не переставал ухмыляться. Наоборот, его улыбка ширилась всё сильнее и сильнее.       — А знаешь, — промолвил он, когда Хюррем замолчала, — На самом деле, и Хасан, и Махидевран, гневаются на меня за дело. И, если они желают мстить, то пускай — это их право. Но убить меня в силах лишь один человек. И этот человек — ты.       Хюррем совершенно не понимала, как можно с такой невероятной лёгкостью говорить о подобных вещах. И что значит «гневаются за дело»? Что вообще творится у Сулеймана в голове? Кем он себя возомнил: богом или, может быть, дьяволом, раз считает себя столь всесильным?       Воспользовавшись растерянностью возлюбленной, визирь взял её за руку и повёл за собой. Она не сопротивлялась — не осознавая, что происходит, преданно шла за ним вплоть до одинокой двери, скрывавшей за собой подпол дворца.       — Зачем ты привёл меня сюда? — наконец, решилась спросить она, но Сулейман остановил поток грядущих вопросов, поднеся к её губам свой указательный палец.       Безмолвно он отворил дверь, а со стены взял горящий факел. Снова сжав руку возлюбленной, он завёл её на каменную лестницу, ведущую вниз, после чего плотно закрыл за собой деревянную дверь. Аккуратно спускаясь вместе с Хюррем в самую глубь подвального помещения, он зажигал и все остальные факелы, и в конце концов новоявленные огни смогли побороть мрак сырого подземелья.       Сойдя с лестницы, двое очутились перед большим непонятным предметом, обёрнутым в длинную плотную ткань. Резким движением руки Сулейман сорвал её и бросил на землю. Глазам рыжеволосой открылся бывший трон султана Ибрагима.       — Как? Как же ты мог?! — Хюррем вскрикнула и уставилась на пашу лицом, исказившимся от глубочайшего удивления.       — Вот так! — Сулейман вновь усмехнулся, — Именно я похитил это проклятое «кресло»! Мне захотелось сесть на него и ощутить себя султаном…       — Но зачем? Зачем тебе это? — рыжая подбежала к паше и начала трясти его за плечи, — Падишах и так оказал тебе огромную милость. Он даровал тебе всё, что только можно: и власть, и богатства… Чего же тебе ещё не хватает?!       Впервые за всё время ухмылка слетела с лица бывшего падишаха. Отчего-то его взгляд стал серьёзным и до боли пронзительным. Он прошептал:       — Тебя…       Хюррем сделала несколько шагов назад, вжалась спиной в стену. Кто перед ней стоял? Предатель или же просто несчастный безумец, потерявший голову от запретного чувства? Сулейман был готов на всё, лишь бы досадить своему могущественному сопернику. И было боязно даже вообразить, каким будет следующий шаг обезумевшего паши.       Хюррем стало по-настоящему страшно — она почувствовала, как ноги её подкосились. Теперь её невольно поставили перед выбором: стать частью этого предательства или же поступить по совести — убежать отсюда и рассказать обо всём султану, чтобы уберечь того от яда коварного змея, пригретого им же на груди.       Рыжеволосая взглянула на мрачную лестницу, ведущую из подземелья, дёрнулась к ней и даже успела ступить на нижнюю ступеньку, как Сулейман схватил её за запястье.       — Пусти меня! — завопила она и попыталась выдернуть руку, но бывший падишах держал её мёртвой хваткой.       Силой притянул Хюррем к себе, чем вызвал ещё более бурную реакцию: рыжая начала кричать, брыкаться, бить его по руке, чтобы высвободиться из его плена. Но паша всё держал её — снова прижал к стене и навис над ней, как тучи над землями Стамбула пасмурными осенними вечерами. Ей показалось, что она возненавидела его в тот момент. И, чем стремительнее к ней приближалось его лицо, тем сильнее ей хотелось причинить ему боль. Она схватилась за его воротник и своим кулаком, тяжёлым от драгоценных колец, пожелала разодрать светлую кожу на его мягкой щеке, но он… впился в её губы своими губами.       Он целовал её страстно и яро, и отчего-то она совсем перестала сопротивляться, невзирая на то, что Сулейман уже давно не держал её. Он заключил её порозовевшие щёки между своими ладонями, а её пальцы жадно впились в его спину. Хюррем прижалась к нему, стараясь почувствовать всё его тепло и всю силу его запретного чувства.       Сначала ей было страшно оттого, что «предатель» не даст ей бежать. Теперь же она боялась лишь одного — что это жаркое мгновение закончится. Что это — всего лишь сон, шутки её бурной фантазии, очередная мечта. Ещё никогда в жизни рыжеволосая не испытывала столько удовольствия, сколько испытывала сейчас.       Не передать словами и то, что чувствовал в этот момент Сулейман. До последнего он боялся касаться губ возлюбленной, до последнего боялся окончательно её испугать. Но он рискнул… Потому что его чувство начало разрывать его изнутри, потому что он больше не в силах был сдерживать свой порыв. Ах, как же он скучал по её нежным губам! И почему он не ценил ту счастливую жизнь, в которую мог целовать её днями напролёт? Ведь он любил её! Даже когда бывал с ней в ссорах, даже когда делил ложе с другими женщинами — он никогда не переставал её любить.       Они не решались оторваться друг от друга, не решались прервать минуты своего блаженства. В воздухе пахло страстью, в воздухе летали искры. Сулейман околдовал Хюррем — свёл её с ума, и она, чувствуя себя совершенно беспомощной, пала, сражённая его чарами. Он касался губами её шеи, щекотал её кожу своей короткой щетиной, проводил ладонью по её шелковистым волосам, крепко сжимая её талию. Разве не об этом она мечтала сегодня днём, слушая волшебную скрипку Ибрагима? Разве не это снилось ей ночами напролёт?       Но вот, наконец, Сулейман смог взять себя в руки и выпустить возлюбленную из своих объятий. Соприкоснувшись с ней лбами, он боязливо смотрел в пол, не представляя, что же произойдёт дальше…       — Мы уничтожим этот проклятый трон, — тяжело дыша, промолвила рыжеволосая, — Разрубим его на множество мелких частей и потом сожжём их. Чтобы никто и никогда не узнал о том, что ты сделал. Ты согласен?       Паша еле заметно улыбнулся. В этот момент он готовился услышать от Хюррем буквально всё: от слов сожаления до новых смертельных угроз. Но госпожа даже в самых необычных ситуациях умела взять себя в руки и начать мыслить здраво. Избавиться от улик — лучшее решение столь глупой проблемы, порождённой исключительной гордыней Сулеймана. И, конечно, он был на всё согласен. Даже если бы Хюррем предложила сжечь дотла весь этот дворец, он всё равно дал бы своё согласие… Потому что его хасеки стала участвовать в этой авантюре только лишь ради него, и он не имел ни малейшего права играть не по её правилам.

***

      После ухода Хюррем Ибрагим решился взяться за работу. На столе перед собой он разложил карту Родоса, изготовленную Пири Рейсом, а по бокам от неё разместил листы с какими-то записями. Грустно свесив голову, Паргалы час за часом усердно продолжал думать над стратегией предстоящего похода. Голова его раскалывалась от напряжения, и в один прекрасный момент он решил отложить все дела и, наконец, отдохнуть. В этот самый миг в покои с поклоном вошёл стражник:       — Повелитель, к вам пожаловала Валиде султан.       Слегка удивлённый Ибрагим приподнял обе брови.       — Матушка? Что ж, зови! — падишах вышел из-за стола и, приветствуя госпожу, ласково поцеловал её руку, — Видимо, случилось что-то важное, раз вы пожелали прийти ко мне сами, Валиде.       Айше Хафса вздохнула. Предстоящий разговор она планировала уже давно. Много раз у себя в голове она представляла, как же будет проходить эта беседа. Однако удачного момента всё не находилось: то её дорогой сын был занят проведением различных заседаний или приёмов, то он уединялся вместе с Хюррем, то и вовсе покидал дворец. Сейчас же момент был весьма подходящим: советов и отъездов султана за пределы Топкапы этим вечером не предвиделось, а главное «препятствие» — рыжая змея, вновь уехала к своей подруге и вернуться должна была ещё не скоро.       — Я хочу поговорить о твоих будущих наследниках, сынок, — решительно начала Валиде твёрдым и серьёзным голосом, — Вот уже три месяца ты не принимаешь у себя в покоях никого, кроме твоей любимицы Хюррем. Но, несмотря на столько ночей, проведённых с тобой, она так и не смогла забеременеть.       — Это дело времени, Валиде, — Ибрагим выдавил из себя улыбку, — Вам не стоит переживать по этому поводу.       — Как же я могу не переживать? — Хафса непонимающе взглянула на сына, — Ты решительно отказываешься проводить ночи с другими наложницами, притом, что твоя фаворитка может быть бесплодна! Османский род должен пополняться, Ибрагим. Для гарантированного продолжения нашей династии у тебя должно быть несколько наследников. И ты, наверняка, понимаешь это лучше, чем кто-либо другой.       — Но я люблю Хюррем! И сейчас у меня нет ни малейшего желания проводить хальветы с другими женщинами, — Параглы, словно почувствовав свою вину за это, грустно устремил взгляд в пол.       Валиде демонстративно охнула.       — Я не запрещаю тебе любить её! Я призываю тебя чтить наши традиции и не забывать о своём долге. Поэтому знай: если в ближайший месяц мне не придёт известие о беременности Хюррем, я пришлю к тебе в покои другую наложницу, которую ты не посмеешь отослать обратно в гарем.       Ибрагим возмутился:       — Как ты можешь ставить мне подобные условия, мама? — он гневно стукнул кулаком по столу, и отшлифованные камешки, аккуратно разложенные на карте Родоса, тотчас разлетелись в разные стороны, — Я султан! Я повелитель этого мира! И только я решаю, кто и когда будет заходить в мои покои.       Ярость сына ни капельки не испугала Валиде: ей под силу было предугадать подобную реакцию. Выслушивая крики падишаха, она сохраняла спокойствие, и на лице её не дрогнула ни единая мышца.       — Да, ты повелитель, — также умиротворённо промолвила она, — А я — мать повелителя. И я делаю всё для того, чтобы обеспечить твоё благополучие и благополучие всей нашей семьи. Мне нужны внуки, Ибрагим, а нашей империи — достойные шехзаде. Не гневайся на меня, сынок, ведь иначе Аллах разгневается на тебя.       Валиде погладила султана по плечу, после чего спешно покинула его комнату. Паргалы сморщил лицо и жалобно вздохнул: он понимал, что его мать права, и он, действительно, остро нуждается в наследниках. Будучи на престоле больше года, он так и не пополнил свой собственный род…       А Хафса направлялась в свои покои, довольная собой — на лице её ширилась хитрая улыбка, ибо она знала: Хюррем никогда не забеременеет от Ибрагима. Все эти месяцы она, благодаря старанием Чилек, неустанно, сама не зная того, пила снадобья от зачатия. И, дай бог, продолжит их пить и впредь. А новая наложница, которую султан вскоре примет в свои объятья, наверняка, выведет рыжую из себя, после чего их страстные и крепкие отношения с падишахом ухудшатся. Об этом Айше Хафса мечтала уже давно, и уже совсем скоро задумка госпожи должна стать самой настоящей реальностью.

***

      Хюррем и Сулейман сидели напротив высокого костра. Они внимательно смотрели, как догорают обломки некогда главного символа власти Османских правителей.       — Никогда не думал, что однажды мне придётся разрубить топором, а затем и вовсе сжечь султанский трон, — бывший падишах усмехнулся. Своими собственными руками он творил самое настоящее безумие.       — Поверь, паша: это не самый плохой исход событий, — Хюррем осуждающе покачала головой, — Но теперь мне интересно знать: как ты скрыл его от всех остальных обитателей дворца? Ведь, по твоим словам, о нём знал только Коркут.       — И ещё банда немых разбойников, которые похитили его и доставили сюда, — задумчиво добавил визирь, — Когда трон вносили во дворец, он был обмотан тканью и обвязан верёвками. Внешне было совершенно непонятно, что же это такое. Я заявил, что это старинный и очень дорогой диван. Все, как ни странно, поверили.       — Конечно! Никто и подумать не мог, что ты пойдёшь на такую глупость! — Хюррем в очередной раз тяжело вздохнула, — А теперь ты просто обязан помириться с Хасаном. Ты перед ним виноват.       Сулейман недовольно фыркнул.       — Не знаю почему, но мне совершенно его не жаль. Он никогда мне не нравился.       — Ты с ним несправедлив, — Хюррем прокрутила у себя в голове тяжёлые воспоминания своей первой встречи с хранителем покоев: как он, измазанный сажей, держась за ушибленную спину, стоял позади Ибрагима, которого в самый последний момент сумел вытащить из погорелого дома, — Ты ведь помнишь, из-за чего повелитель приблизил бея к себе?       — Помню, — Сулейман кивнул, — Тот помогал тушить пожар в городе, и ко всему прочему спас кого-то.       — Не кого-то, а нашего султана! Ибрагим приказал своей охране, мне и самому Хасану молчать об этом. Падишах не хотел расстраивать ни тебя, ни свою семью.       Сулейман в удивлении выпучил глаза, а затем накрыл лицо руками — ужасный стыд сразил его в тот момент. Теперь он понял, почему Параглы так резко приблизил Хасана к себе. Султан просто-напросто чувствовал себя обязанным этому человеку! Ах, если бы паше поведали об этом раньше, возможно, его отношения с хранителем покоев сложились бы совершенно иначе.       — Я придумаю что-нибудь и обязательно заглажу свою вину перед Хасаном. Обещаю, что совсем скоро перестану быть для него врагом.       — Это для твоего же блага, — Хюррем заботливо посмотрела на своего собеседника, — Махидевран в таком случае вновь лишится своего союзника, и тебе уже не будет грозить серьёзная опасность.       Сулейман утвердительно кивнул, а после протянул ладони к костру, чтобы немного их погреть. Конечно, он предпочёл бы согреться, вновь приняв возлюбленную в свои объятья, но даже просто сидеть рядом с ней и слушать её голос — было для него краем блаженства.       — Знаешь, Хюррем: как бы мы ни старались, не найти нам в этом месте покоя. Умчаться бы отсюда на больших белых парусах куда-нибудь на другой край света. Где будем только ты и я…       Рыжеволосая усмехнулась. Нет, ей совсем не было смешно. Ей было горько, ужасно горько: чувство безысходности вновь посетило её душу.       — Хочешь бежать? — она задумчиво запрокинула голову назад и взглянула на звёздное небо, — Конечно, ты можешь мечтать об этом сколько угодно, однако, если в тебе есть хоть капля совести, ты не сможешь на это пойти.       — Причём же здесь моя совесть? — Сулейман посмотрел на возлюбленную с глубоким непониманием       Хюррем тяжело вздохнула:       — Только представь, как больно, как горько будет Ибрагиму, если одновременно его покинут и лучший друг, и любимая женщина. Такого не пожелаешь даже врагу… — она накрыла лицо руками: даже от одной такой мысли ей стало не по себе, — Сможешь ли ты с этим жить?       — Мне кажется, — визирь ненадолго задумался, — Наш «султан» сможет справиться с этой потерей. В конце концов его смысл жизни заключается далеко не в нас.       — Неужели в тебе нет ни капли благодарности, ни капли преданности? — возмущённо спросила Хюррем, — Как можно быть настолько равнодушным к человеку, который искренне тебя любит? Повелитель в тебе души не чает, постоянно восхищается тобой. А ты при первой же возможности готов ударить его лезвием в спину. Как же ты мне противен! — рыжая вскочила с места и, скрестив руки на груди, встала спиной к костру.       Сулейман поднялся вслед за ней и тут же встал напротив неё:       — А ты? Разве ты не предаёшь Ибрагима каждый божий день? Когда лжёшь ему, глядя прямо в глаза? Когда клянёшься ему в верности, когда поёшь ему о любви, умирая от любви к другому? Так может, гораздо честнее было бы исчезнуть из его жизни, чтобы навсегда избавить его от этого обмана?       Мысли Сулеймана не были лишены здравого смысла — более того, Хюррем сама время от времени размышляла над этим. И всё же она разозлилась. Она скривила лицо и стрельнула в своего собеседника молнией гнева:       — Ты не имеешь права учить меня жизни!       — Имею! — резко возразил визирь, — Потому что у нас с тобой жизнь одна на двоих… И сегодняшний поцелуй в очередной раз доказал мне это.       Хюррем пожелала назвать сие недоразумение минутной слабостью, ошибкой… Она захотела раз и навсегда стереть произошедшее из памяти. Но, увы, она не сможет этого сделать. Потому что в ту минуту наслаждения она была по-настоящему счастлива. И, как бы громко не выла из-за этого её совесть, она не желала этого отрицать.       — Тот поцелуй — ужасающий грех, — тихо призналась она, — И всё же… Он был прекрасен.       Рот Сулеймана приоткрылся от услышанного, а Хюррем посчитала, что ей более не стоит здесь оставаться. Не попрощавшись, она поспешила к парадному выходу.       Добежав до него за считанные секунды, она ловко запрыгнула в карету и отдала приказ возвращаться обратно в Топкапы. Сулейман попытался её догнать, но не успел. Ему оставалось лишь смотреть вслед уходившему вдаль экипажу. Смотреть и гадать: что же сейчас творится на душе у его возлюбленной?

***

      Хюррем ехала в карете, дрожа, скромно зажавшись в углу. Она нервно сжимала в кулачках полы своего роскошного платья, не в силах избавить себя от воспоминаний прошедшего вечера. Осознание того, что она добровольно пошла на грех и, более того, получила от этого удовольствие, было для неё хуже пытки…       Сулейман грезил о невозможном, о запретном. И если раньше свои помыслы он держал при себе, то сейчас он готов был кричать о них всему миру. И, кажется, остановить пашу будет уже невозможно.       Лишь этим и были заняты думы бывшей хасеки. Она не обращала внимания на тряску кареты, на скрип колёс, на ржание лошадей, которое доносилось снаружи. Всё вокруг в один лишь миг стало для неё неважным и бессмысленным — во всей вселенной остался лишь один Сулейман и его безумные поступки. Опрометчивые и глупые деяния, которые он совершал, вдохновляясь своей безнадёжной верой.       Карета въехала в сад Топкапы и остановилась. Возница и охрана мигом разбрелись, кто куда, а рыжеволосая всё продолжала сидеть внутри. Она боялась выйти наружу. Она не знала, как вновь вернуться к своей прежней жизни после того, что произошло сегодня между ней и великим визирем. Она не знала, как теперь будет смотреть в глаза Ибрагиму. Ей было невыносимо стыдно.       Сюмбюль ага аккуратно открыл дверцу кареты и заглянул внутрь: фаворитка султана, кажется, и не собиралась выходить. Она так и продолжала сидеть, съёжившись в углу, упрямо глядя в одну-единственную точку где-то в полу.       — Хюррем? — окликнул девушку евнух, — Что с тобой?       — Ничего, — тихо ответила она, — Я уже выхожу.       И она поплелась во дворец. Сейчас его коридоры показались ей особенно длинными и особенно холодными. Мраморные стены давили на неё со страшной силой. Время от времени ей казалось, будто ей больше нечем дышать. Но, несмотря на это, она всё продолжала идти и, в конце концов, добрела до своих покоев.       Чилек хатун уже не дежурила у дверей: видимо, она отправилась спать. Хюррем даже обрадовалась этому — в эту минуту ей совсем не хотелось видеться со своей двуличной служанкой. Но радость рыжеволосой продлилась недолго: в комнате её уже давно ожидал Ибрагим.       — Повелитель? — удивилась она и двинулась ближе.       Паргалы сидел на диване, печально свесив голову вниз. Он был мрачен и даже не взглянул на свою фаворитку в тот миг, когда она вошла в покои. Недавняя беседа с Валиде огорчила его настолько сильно, что он был не готов к радостным приветствиям. Ему было горько, и он решил не держать эту горечь в себе — чтобы не стало хуже, он посчитал необходимым рассказать о произошедшем Хюррем.       — Мы вместе уже три месяца, но твоя беременность всё не наступает, — начал он без каких-либо предисловий, — Матушка считает, что ты можешь быть бесплодна. Но, знаешь, я не хочу в это верить.       Хюррем присела рядом с султаном и тяжело вздохнула. Ей вновь стало его жаль. В один миг его предали совершенно все, и даже мать, которая, подливая его фаворитке нехорошие снадобья, лишала его возможности иметь детей от любимой женщины. Однако, с другой стороны, действия Хафсы были ничем иным, как благом для обманутого сына. Ведь, расставшись с Хюррем, он уже никогда не испытает главного разочарования всей своей жизни. И тогда все будут счастливы…       — А что, если Валиде права? — рыжеволосая повернула голову в сторону султана, — Что, если я действительно бесплодна и не смогу родить тебе наследника?       Услышав этот пугающий вопрос, Ибрагим, наконец, решился оторвать взгляд от узорчатого ковра, лежавшего на полу. Он поднял свои опечаленные глаза и уставился ими на Хюррем:       — Не говори так, молю. Даже если матушка права, мы всё равно будем бороться. Я позову лучших лекарей, и они смогут тебя излечить, — Паргалы вздохнул и крепко-крепко обнял свою возлюбленную, — Я клянусь тебе: я сделаю всё для того, чтобы совсем скоро ты смогла прижать к груди нашего малыша. Завтра же сюда придёт дворцовая акушерка и осмотрит тебя.       Эти слова Ибрагима настолько тронули Хюррем, что больше она была не в силах держаться — она готова была провалиться под землю от ужасающего стыда. Уткнувшись носом в плечо падишаха, она начала отчаянно плакать и тихо шептать:       — Прости меня… Прости.       — Что ты, — ласково отвечал Паргалы, утирая её слёзы, — Тебе не стоит извиняться. Ведь ты ни в чём не виновата.       Но она всё повторяла и повторяла: «прости», ибо знала, что сама себя простить уже никогда не сможет.       Хюррем чувствовала, будто её не должно быть в этом мире, будто она привнесла в эту вселенную хаос. Она продолжала дрожать и громко всхлипывать, не переставая просить прощения у своего султана. А Ибрагим, не понимая, за что же она извиняется, всё прижимал её к себе и ласково гладил по голове, стараясь утешить. Больше всего на свете он желал лишь того, чтобы она перестала плакать, и на её красивом лице вновь засияла славная улыбка.