Поменяться местами

      После долгой и скучной работы с отчётами визирей и санджак-беев, Сулейман решил прогуляться в дворцовом парке. Шагая по его извилистым тропинкам, паша наслаждался царящей в воздухе свежестью. Голову приятно грели лучи мягкого солнца, и где-то сверху, сидя на ветках, мило щебетали раззадоренные пташки. О чём пели эти прелестные птицы? О чём они хотели поведать этому миру? Быть может, они радовались теплу? Радовались наступлению нового прекрасного дня? А Сулейман был уверен: они пели о любви. О той самой любви, которая ещё недавно лила горькие слёзы, тихо забившись в углу. О любви, которая сейчас, позволив себе расцвести заново и гордо улыбнувшись всем своим врагам, вдохнула в эту Вселенную новую жизнь.       Кристально чистое лазурное небо манило. Не тронутое никем и нечем, оно было таким величественным и таким далёким. И выше него была только любовь… И не каждому было по силам дотянуться до подобных «высот». Прикоснувшись руками к великому чувству, человек либо попадал в рай на земле, либо безвременно погибал. Что же из этого сулило Сулейману? Он слишком долго шёл через тернии, слишком долго терпел боль, унижения и несправедливость. Последний год стал самым тяжёлым годом в его жизни. Всё это время он пытался осознать происходящее, пытался изменить себя. В новой жизни он совершил сотни деяний во имя любви, однако среди них не было ни одного по-настоящему решительного, по-настоящему радикального шага. Но готова ли его новая личность к нечто такому, на что ни за что и никогда не решился бы прежний Сулейман?       Пытаясь ответить на этот вопрос, бывший падишах не заметил, как каменистая дорожка привела его в самое сердце дворцового сада — в место, где красовался величественный красный шатёр, под которым блаженно отдыхали представительницы султанской семьи: Хатидже, Валиде и их дорогая приближённая Гюльфем хатун. А вдалеке вместе с Сюмбюлем резвился Мустафа — видимо, сегодня Махидевран решила оставить сына на бабушку и тётю. Что ж, так было даже лучше.       — Паша! — Хатидже не удержалась от того, чтобы не окликнуть показавшегося вблизи Сулеймана, после чего сразу же поймала на себе неодобрительный взгляд матери.       Но возмутиться вслух Валиде не успела: великий визирь подошёл к шатру слишком стремительно и уже через считанные мгновения стоял от султанш на расстоянии вытянутой руки.       — Госпожи, приветствую! — улыбчиво протянул он, — Вам что-нибудь угодно?       — Угодно! — воскликнула Хатидже, — Угодно узнать, как ваши дела, — она ухмыльнулась.       Этот игривый взгляд… Далеко не взгляд сестры на некогда родного и единственного брата. Это влечение Хатидже, порождённое самим шайтаном, пугало Сулеймана, сбивало его с толку. Он упорно отвергал её неуместное чувство, но в то же время не желал отвергать её саму. Ведь он любил её как сестру — по-прежнему видел в ней частичку своей души, свою кровинку. И, как бы не пытался он поведать об этом Хатидже, та упрямо не желала его слушать — продолжала заигрывать с ним, продолжала бессмысленно надеяться на взаимность. Кажется, её отношения с Паргалы в прошлой жизни складывались совершенно иначе — в них было больше нежности, больше трагизма. Они оба хранили своё чувство внутри себя, не выставляя его напоказ. Однако в этой реальности высшие силы наградили сестру султана большей смелостью и открытостью. Действительно: без проделок дьявола тут обойтись не могло! Страсть Хатидже — не больше, чем очередное испытание, выпавшее на долю Сулеймана. И чувство это непременно пройдёт, если скрыть с глаз девушки объект её мнимого обожания.       — Не могу ни на что пожаловаться, госпожа, — звонко ответил визирь, — Забот много, но со всеми удаётся успешно справляться. А как поживаете вы?       Султанша пожала плечами:       — Жизнь в стенах дворца бывает скучна, но выходы в сад, да ещё и в такую прелестную погоду, придают мне немало сил. Да и общение с вами приносит мне удовольствие…       Выслушав последнюю весьма смелую фразу дочери, Валиде закатила глаза. Пускай, Сулейман лучший друг султана и по совместительству второй человек в империи, Хатидже всё же не стоило так явно открывать ему свою душу. Да ещё и в присутствии свидетелей.       Сулейману не составило труда почувствовать возмущение матушки. Тёплые чувства к ней он также не переставал нести в своём сердце всё это время. В «новой жизни» ему так не хватало её слов поддержи и бесценных советов.       Он слишком рано перестал быть ребёнком, но, даже возмужав и став однажды повелителем мира, он всё равно часто нуждался в материнском плече. Ведь его Валиде всегда оставалась для него опорой, всегда была рядом с ним. Она воспитывала его, делала всё для того, чтобы обезопасить его от невзгод и напастей. Именно она однажды спасла его от отравленного кафтана, посланного «в подарок» султаном Селимом.       Но что Сулейман видел сейчас? Он перестал быть сыном для своей матери… Хафса султан уважала и ценила его как самого преданного раба, как верного подданного, но, увы, более не любила его как сына. Их прежние кровные узы были безвозвратно разорваны, и не чувствовала Валиде, что когда-то в прошлой туманной жизни её с нынешним великим визирем связывало нечто иное, нежели преданность слуги к его величественной госпоже. Сулейман больше не был нужен своей матери, и, если вдруг ему придётся исчезнуть из её жизни, это не ударит её в самое сердце. Улетев куда-нибудь далеко, он останется для неё всего лишь моментом истории, который был и которого больше нет.       Эти выводы уже давно были очевидны Сулейману, и всё же они сильно его печалили. И всё равно, каждый раз, начиная беседу с Валиде, он надеялся прочитать на её лице и услышать в её родном голосе прежнюю материнскую любовь.       — Надеюсь, госпожа, вас также ничего не тревожит? — выждав некоторую паузу, бывший падишах всё же решился обратиться к матери.       И та подняла на него глаза… Нет, не было в её взгляде прежнего тепла — одно лишь хладное равнодушие. Именно так госпожа смотрела на всех своих слуг: так, как никогда не посмотрела бы на членов своей семьи. И вновь по сердцу Сулеймана больно поскребли острым кинжалом.       — Благодарю за беспокойство, паша, — улыбнулась султанша, — Гарем спокоен, а мои родные здоровы, а потому у меня всё отлично.       Несмотря на холодность в голосе, слова Валиде были достаточно искренны. Выслушав их, Сулейман удовлетворённо кивнул:       — Я очень рад, — промолвил он, после чего, бросив мимолётный взгляд на Мустафу, добавил: — Если позволите, мне бы хотелось также поприветствовать наследника.       Получив положительный ответ, паша откланялся и поспешил к сыну. Он не пожелал тревожить его в самый разгар игры, и потому некоторое время тихо стоял в сторонке, ожидая окончания его «боя» на деревянных клинках с Сюмбюлем агой. Когда те закончили, Сулейман попросил евнуха оставить их с шехзаде наедине — ага тут же подчинился, и уже вскоре паша остался с сыном вдвоём.       Присев на корточки, он протянул обе руки, чтобы обнять наследника, но тот отстранился — сделал неуверенный шаг назад и бросил на пашу мрачный угрюмый взгляд.       — Что с тобой? — удивился Сулейман и тоже невольно помрачнел.       — Мама сказала, что ты плохой… Что ты обманщик. Что ты больше не любишь нас.       — Как же? — бывший падишах обомлел. Он совсем не ожидал, что Махидевран настроит сына против него, — Верно, мы с твоей мамой повздорили. У взрослых такое бывает: у нас возникают разногласия — мы ссоримся, миримся… Но это ни за что не изменит моей любви к тебе. Ты ведь знаешь, что я не чаю в тебе души.       — Я больше тебе не верю, — в голосе шехзаде звучала ужасающая обида.       Умела же Махидевран навязывать свои мысли сыну! Кажется, его будет сложно убедить в обратном…       Сулейман помнил Мустафу семнадцатилетним юношей, полным сил и энергии, готовым покорять государства и народы. Но сейчас он снова был маленьким мальчиком, не способным понять своего собеседника. Каким бы умным и талантливым не был наследник, сейчас влияние матери на него было слишком уж велико.       — Я не сделал ничего, за что ты мог бы на меня обижаться, дорогой Мустафа, — с горечью прошептал Сулейман, — И всё же, что бы ты про меня не думал: просто знай, что я никогда от тебя не отвернусь, что я всегда буду любить тебя, как родного сына.       Но шехзаде бы непреклонен:       — А я не буду тебя любить.       После этих слов Мустафа убежал в шатёр — прямиком в объятья любимой бабушки. И теперь Сулейман осознал совершенно точно: он не нужен никому из своей семьи. Не нужен Хатидже, которую провоцирует своим присутствием на неправильные поступки; не нужен Валиде, не видевшей в нём никого, кроме как преданного раба; но самое главное, он стал не нужен своему ребёнку, затаившему на него глубокую обиду из-за жалоб Махидевран.       Если вообразить, что семья — это цветок, то раньше Сулейман был его корнем. Он был центром семьи, был её сердцем, и его исчезновение, несомненно, привело бы к гибели всего цветка. На нём лежала огромная ответственность: ему приходилось искать компромиссы. Каждая часть цветка была безмерно ему дорога, и было невыносимо сложно искать решения, после которых никто бы не остался обиженным. Теперь же на плечах Сулеймана больше не было подобной ответственности: отныне для своего цветка он не больше, чем лёгкая пыльца, которая по дуновению ветра однажды должна улететь. Улететь для того, чтобы где-то далеко-далеко вырос совершенно новый цветок.       Валиде, Хатидже и Мустафа останутся вдали, но продолжат жить в изобилии, не заметив отсутствия Сулеймана. А тот, несмотря ни на что, по-прежнему продолжит их помнить и любить…       С этими мыслями он вернулся обратно к себе в кабинет — продолжить работу. Вновь зарывшись в бумагах, он провёл ещё пару часов. Казалось, отчётам да докладам государственных мужей не было конца: гора непрочитанных писем наотрез отказывалась уменьшаться. Осознав, что силы на исходе, Сулейман принял решение отложить эту утомительную работу на потом.       В этот миг в комнату постучали. Прокричав звонкое: «Войди!», визирь увидел перед собой Насуха эфенди, сжимавшего в руке длинный серебристый футляр.       — Принёс тебе на изучение доклад об очередном заседании Учёного совета, — улыбчиво промолвил тот.       Сулейман усмехнулся:       — Ты пополнил мою обильную коллекцию отчётов! — проговорил он, одновременно разминая затёкшие ноги и шею: — Надеюсь, ты не останешься в обиде, если я взгляну на сей доклад завтра?       — Что ты, паша, это совсем не к спеху, — Матракчи положил тубус визирю на стол, — К тому же я прекрасно вижу, что ты устал.       Кто, если не близкий друг, сможет понять тебя и поддержать в любую минуту? Как хорошо, что в один прекрасный миг Сулейман осознал, что просто не сможет идти по своему сложному пути в одиночку. Обретя в этой жизни столь серьёзную и крепкую опору в лице Коркута, Гюльнихаль и Матракчи, бывший падишах почувствовал себя гораздо счастливее. Их присутствие придавало ему сил.       Недолго думая, Сулейман подошёл к окну, раскрыл его настежь и ловко запрыгнул на широких подоконник. Насух присел рядом с ним.       — Сегодня, паша, ты кажешься каким-то загадочным… — пролепетал эфенди после непродолжительного молчания.       Визирь печально улыбнулся. Он вытянул руку вперёд и, вспомнив добрые детские годы, поймал ею игривого солнечного зайчика.       — Моя жизнь и так полна самого настоящего безумия, но сейчас, кажется, начались самые сумасшедшие дни.       — Неужели что-то произошло? — Матракчи обеспокоенно покачал головой.       Сулейман глубоко вздохнул:       — Вчера Махидевран с Хасаном решили устроить заговор против меня — они вздумали отомстить мне за все обиды, которые я им нанёс. А Хюррем их подслушала… Она тут же примчалась ко мне, чтобы предупредить меня, чтобы помочь. Но я сказал, что готов принять их вызов и что я по-прежнему никого не боюсь. И этим я не на шутку её разозлил, — Сулейман почувствовал, как при воспоминании вчерашнего дня его сердце заколотилось, как бешеное, — Она обвинила меня в легкомыслии, обвинила в том, что я спятил, обезумел. Взглядом она прожгла меня насквозь.       — И что же ты?       — Я? — Сулейман прикусил губу, вновь ощутив внутри себя ту страсть, которая нахлынула на него вчера, — Я… Я поцеловал её. Без стеснения и без заминок: просто прильнул к её губам. И мигом улетучился весь её гнев, весь её страх. И осталась только любовь. Хюррем желала этого так же, как и я. Она любит меня. И держит её здесь лишь одно — преданность Ибрагиму. Она искренне думает, что причинит ему боль, если сделает выбор в пользу собственного счастья. И потому я должен сделать всё для того, чтобы доказать ей обратное. Уже совсем скоро она увидит истинное лицо султана и осознает, что, на самом деле, она ему не нужна и что в этом мире никто и никогда не сможет любить её так, как люблю её я. Я буду с замиранием сердца жать того часа, когда она сама придёт ко мне на порог и попросит увезти куда-нибудь далеко-далеко отсюда. И с сегодняшнего дня я начну готовиться к своему побегу.       Матракчи слез с подоконника и начал обеспокоенно расхаживать по покоям, стараясь всё тщательно обдумать. О многом Сулейман успел рассказать ему за считанные минуты: заговор, поцелуй, побег… И всё ли, на самом деле, так сладко, как поведал ему визирь?       — Паша, ты знаешь: я обещал быть с тобой до самого победного конца. И, если ты уверен в своём плане, то я обязательно поддержу тебя и сделаю всё, что ты скажешь. Недавно я уже говорил тебе об этом, и всё же я повторюсь: не забывай про осторожность. До этих самых пор ты был аккуратен и ещё ни разу не оступался. Не ошибись и сейчас…       Насух вновь прильнул к окну и молчаливо оглядел пейзажи дворцового парка. Тёплый ветерок дунул ему в лицо и потрепал короткие локоны на его голове. Но волнение его не стихло — он по-прежнему о чём-то переживал. И, кажется, не только о великом визире.       Сулейман это понял. Он протянул руку к товарищу и за плечо аккуратно развернул его к себе:       — Ты хочешь сказать мне что-то ещё, ведь так?       Матракчи замялся. Он вновь отрешённо посмотрел куда-то вдаль, собираясь с мыслями.       — Гюльнихаль… — произнеся вслух её имя, он невольно раскраснелся, — Убегая, вы заберёте её с собой?       Этому вопросу Сулейман ни капли не удивился: внутреннее чутьё подсказало ему, что в этот самый миг Насух забеспокоился именно о судьбе подруги Хюррем. И это бывшему падишаху показалось весьма умилительным.       — Как же я брошу её, Матракчи? Оставить женщину одну и без защиты — самое ужасное преступление.       — Но что, если она не останется одна? Что, если здесь для неё найдётся защитник? — Насух заглянул Сулейману прямо в глаза, на что тот демонстративно усмехнулся.       — Если тот защитник действительно её достоин, то пусть не ходит вокруг да около, а скажет о своих намерениях прямо, — он громко цокнул и покачал головой, — Уже много недель о вас с Гюльнихаль сплетничает весь мой дворец. Да и сам я далеко не слеп. Только вот одного не могу понять: почему, зная о моём отношении к любви, вы не начнёте говорить о своих чувствах открыто, не стесняясь никого вокруг? К чему эта скрытность, к чему эта глупая тайна? Я умираю от того, что не могу быть рядом с женщиной, которую люблю… У вас же нет никаких препятствий — вы можете воссоединиться в любой момент.       Матракчи стыдливо опустил взгляд в пол:       — Но ведь Гюльнихаль твоя калфа, твоя наложница! И ты забрал её в свой гарем лишь для того, чтобы у Хюррем был повод приезжать в твой дворец. Если же я увезу Гюльнихаль к себе, то султан больше не станет отпускать свою фаворитку к тебе на Ипподром.       — Как же ты не понимаешь? — Сулейман потряс друга за плечи, посмотрев на него глазами, полными обиды, — Лишь поначалу я желал использовать Гюльнихаль как средство для достижения своей цели. Но потом она стала для меня самым настоящим другом! А ради дорогих мне людей я готов пожертвовать не то что своими интересами: я жизнь свою готов за вас положить.       От кончиков пальцев ног и до самой макушки Матракчи пробежала дрожь. Дрожь, вызванная неподдельным стыдом. Не мог эфенди более смотреть Сулейману в глаза: боялся увидеть в них разочарование. Но бывший падишах не пожелал гневаться на товарища — он просто крепко его обнял.       — Если ты действительно этого хочешь, то дерзай, друг! — твёрдо промолвил он, — И больше никогда не стесняйся своих чувств. Никогда.

***

      Когда плотный шатёр перестал спасать от нарастающего палящего зноя, Валиде решила перебраться обратно в свои покои. Переодевшись в лёгкое кружевное платье, она проводила время в полном одиночестве, перечитывая книгу расходов гарема и блаженно попивая прохладный щербет. Но царящий внутри покой продлился недолго: он был прерван звонким стуком в дверь и донесением о том, что госпожу пришла навестить Махидевран султан. Сегодня Валиде виделась с невесткой лишь мельком — когда та забирала сына с прогулки в саду. Тогда главная жена султана тихонько намекнула, что желает переговорить с Хафсой по одному важному вопросу, но с глазу на глаз: без Гюльфем, Хатидже и уж тем более Мустафы. Впрочем, тема грядущего разговора была для Валиде очевидна — Хюррем. Вчерашняя беседа с Ибрагимом о возможном бесплодии его наложницы никак на него не подействовала. Он так сильно влюбился в свою рыжеволосую фаворитку, что не собирался отказываться от неё так просто — он готов был усердно бороться за их совместное будущее. И где это видано, чтобы сам падишах мира принялся лечить свою рабыню от бесплодия? Устои гарема рушатся, традиции теряют свой вес. И всему виной одна простая девчонка, которая явно не обходится без чёрной магии…       — Валиде, — тихо пролепетала Махидевран, склонившись перед матерью падишаха, — Надеюсь, я не потревожила вас? Как я уже умопинала, нам стоит кое о чём переговорить.       Хафса захлопнула книгу и, отложив её подальше, внимательно посмотрела на свою собеседницу:       — Если речь будет вестись о Хюррем хатун, то не стоит. В этом вопросе мы совершенно бессильны: даже если подкупим лекарку и заставим её объявить о болезни девушки и о её возможном бесплодии, то Ибрагим тут же примется её лечить — не станет её бросать, не станет принимать у себя других наложниц. Он ясно дал это понять, проигнорировав все мои советы. Поэтому нам не стоит вмешиваться в эту историю. Нам будет достаточно и того, что Чилек безукоризненно продолжает поить Хюррем нашими снадобьями. Единственное, что нам остаётся — просто терпеть.       Махидевран усмехнулась. В этот момент вид Валиде показался ей жалким. В своё время та смогла завоевать сердце султана Селима, смогла сохранить для престола своего сына, смогла своими мудрыми решениями преобразить этот дворец — сделать его жизнь лучше и краше. И что же теперь? Столь великая и могущественная госпожа не может раздавить безродную рабыню, единственная сила которой — покровительство султана Ибрагима.       — Госпожа, ваши речи чересчур безысходны. Но что, если подойти к нашему вопросу с другой стороны? — Махидевран хитро приподняла левый уголок губ. Голос её был певуч, взгляд — упрям. Уже давно девушка не выглядела столь самоуверенно.       Это весьма удивило Хафсу, и она призвала невестку сесть рядом.       — Что ты имеешь в виду? — заинтересованно спросила она, дождавшись, когда Махидевран расположится поудобнее.       Та перешла на шёпот:       — Мы действительно можем подкупить лекаршу. Но не для того, чтобы она рассказала о выдуманной болезни Хюррем. Нам будет гораздо выгоднее, если она объявит всем о её беременности. Докторицу осыплем золотом и через какое-то время дадим ей вольную. А рыжая змея будет жить припеваючи до тех пор, пока не выяснится, что нет никакого ребёнка, — в этот момент госпожа не удержалась от злобного смешка, — Вы только представьте, какой шок, какое унижение испытает она, когда всё раскроется! А Ибрагим, вероятно, подумает, что она сама и придумала весь этот план — пошла на обман, чтобы его удержать. И тогда их счастливый союз непременно будет разрушен.       Валиде поразилась услышанному. Не отрывая взгляда от собеседницы, она несколько раз звонко хлопнула в ладоши, выражая своё восхищение. Какой жестокий и вместе с тем поразительный план! Ей и не верилось, что его придумала сама Махидевран. Вероятно, это тот самый случай, когда ученик превзошёл своего учителя.       — Я горжусь тобой, доченька, — протяжно пролепетала Хафса.       И эти слова стали для матери наследника лучшей наградой. Тотчас она засияла пуще алмаза на ярком солнце. «Битва» ещё не состоялась, а она уже почувствовала эйфорию от грядущего поражения её главной соперницы. Рыжая гадюка вскоре будет непременно задушена.

***

      Что бы не происходило за стенами Топкапы, как бы не менялся весь этот мир, жизнь гарема, как и прежде, оставалась низменной — в нём всегда кипела работа, звучали голоса и песни: кто-то грустил, кто-то радовался, кто-то ссорился, а кто-то стремился все ссоры искоренить и, наконец, навести порядок.       Хюррем оглядывалась по сторонам: вокруг неё было столько девушек — невинных, молодых, способных улыбаться, невзирая на то, что однажды в своей жизни они потеряли совершенно всё… Неужели ни в одной из них Ибрагим однажды не сможет найти своего утешения? Несмотря на всеобщие сплетни, протесты матери и негодование Махидевран, султан крепко-накрепко привязался к Хюррем, не желая её отпускать и возвысив её над всеми остальными. Возможно ли, что он вёл себя так лишь для того, чтобы показать всем своё своеволие, независимость и непокорность прежним устоям? Раньше в сердцах падишахов не находилось места для настоящей любви, и Ибрагим, вероятно, решился на то, чтобы искоренить эту несправедливость. Он султан, но в то же время он мужчина, которому ничто не должно мешать просто любить… У ближайшего окружения правителя подобная позиция вызывала возмущение, однако никто, кроме Валиде, не решался высказать слова протеста вслух. Вопрос продолжения династии из-за наличия одного лишь наследника стоял остро, и всё же, учитывая то, что Ибрагим находился у власти не так уж и долго, глобальной катастрофы не наблюдалось. А значит, необходимо было терпеливо ждать…       Но чего должна была ждать сама Хюррем? Она ощущала искреннюю привязанность к падишаху, но, несмотря на это, совсем не чувствовала себя счастливой. Иллюзия непомерного счастья и даже свободы посетила рыжеволосую в первые недели, проведённые с Паргалы.       Недоразумение, возникшее между Хатидже и Сулейманом, смело ворвавшемся в жизнь Хюррем ещё до знакомства с Ибрагимом, настолько помутило её разум, что именно падишах стал лекарством для её израненной души. Однако великий визирь сделал всё для того, чтобы доказать чистоту своих чувств и помыслов и вновь вихрем ворвался в жизнь фаворитки султана. И идиллия между ней и Ибрагимом в её глазах тут же рухнула. И снова она почувствовала себя невольной и разбитой. И тут же обесценились все те дары и привилегии, преподнесённые ей государем.       Но сейчас ситуация не казалась ей столь безысходной. Выход был, и он лежал на самой поверхности — побег, о котором самым прямым текстом вчера заявил Сулейман. Бежать — единственный способ перестать жить для других и, наконец, зажить для себя, как бы эгоистично и самовлюблённо не звучали эти слова.       «Хюррем, ты можешь добиться в стенах этого дворца самой большой власти и самых больших богатств, — размышляла рыжеволосая про себя, — И ты, непременно, дошла бы до самой вершины, если бы в твоей жизни не появился единственный лучик света, предложивший тебе остановиться на этом пути. Сейчас ты ещё способна любить, способна сострадать, способна быть Человеком. Но, заглушив свои чувства и продолжив путь величественной госпожи, не растеряешь ли ты себя? Только взгляни, в кого здешние нравы превратили Османских султанш? Взгляни и ужаснись…»       Сбежать — предать Ибрагима, остаться — предать себя…       Хюррем тихо встала и, расправив складки на своём пышном платье, ещё раз оглядела наложниц гарема. Всех этих девушек ожидала разная судьба: кого-то из них выдадут замуж, кто-то получит должность во дворце и поднимется по служебной лестнице, а кто-то — сблизившись или даже породнившись с семьёй падишаха, увязнет в бесконечных интригах. Кто-то по своей собственной воле, а кто-то — ей вопреки.       Сейчас Хюррем играла немаловажную роль в гаремных играх, но, кажется, она готова была уступить своё место кому-то другому. Она боялась, что её исчезновение заставит султана разочароваться в любви. И всё же она верила: если Ибрагим полюбил её по-настоящему, то он сможет даровать ей прощение, сможет мысленно отпустить её ради её счастья, которое она обязательно получит на свободе, пускай и вдали от него. Если султан действительно силён духом, то он сумеет забыть все обиды и однажды впустит в своё сердце кого-то другого. Кого-то, кто сможет полюбить его такой же тёплой и чистой любовью, как и он.       С этими мыслями рыжеволосая вынырнула из гарема и поплелась в свои покои. Путь был недолгим, и совсем скоро Хюррем оказалась перед Чилек, которая по-прежнему стояла на страже у дверей её комнаты.       — Вели приготовить мне карету. Я отправляюсь во дворец Сулеймана паши, — тихо промолвила рыжая, но множество шагов, послышавшихся сзади, заставили её обернуться.       Перед собой она увидела Дайе, Нигяр калфу и лекарку Гюрай хатун, скромно стоявшую позади них.       — По приказу султана мы привели врача, которая должна тебя обследовать, — строго проговорила хазнедар, а затем, приметив растерянность фаворитки султана, добавила: — Не переживай, отправишься к Гюльнихаль хатун завтра.       Хюррем сморщилась и мысленно поругала сама себя. Как же она могла позабыть об этом? Погрузившись в тяжёлые мысли, она запамятовала о грядущем отчасти унизительном обследовании. Ах, как же ей захотелось сию минуту взять и сбежать из-под надзора всех этих людей… Но, увы, сейчас бежать было некуда, и без-какого-либо рвения она толкнула вперёд тяжёлую дубовую дверь, призвав женщин пожаловать внутрь.

***

      Сулейман прибыл в свой дворец с загадочным видом. Волна печали, нахлынувшая на него из-за разговора с Мустафой и госпожами, отступила после встречи с Матракчи. События грядущего вечера станут прекрасным поводом позабыть о каких-либо бедах.       Хотя бывший падишах утратил прежнюю связь с близкими людьми, он не стал изгоем этого мира. Он по-прежнему чувствовал себя нужным, пускай и не своей родне, но своим дорогим друзьям, которых не грешно было назвать самой настоящей семьёй.       Сулейман — самопровозглашённый борец за любовь, и сегодня он вот-вот одержит очередную победу. Благодаря ему, уже совсем скоро воссоединятся два любящих сердца, две чистых души, засуживающих простого земного счастья.       Паша шагал по коридорам дворца бодро, с задором кивая каждому, кто встречался ему на пути. Среди обитателей своего жилища он старательно искал Коркута, которому должен был дать несколько важных поручений. Не найдя его ни в главном зале, ни в ташлыке, Сулейман решил направиться прямиком в его комнату.       Дверь в неё оказалась приоткрыта. Однако, подойдя ближе к ней, бывший падишах в удивлении замер — изнутри доносилось чьё-то пение. Тонкий ангельский голосок протягивал красивые слова на каком-то неведанном Сулейману языке. Удивительно: весь сегодняшний день пашу сопровождали чьи-то песни: сначала — утренних пташек, а теперь — прелестной дивы, скрывавшейся внутри покоев Коркута.       Сулейман заслушался, и лучезарная улыбка расползлась по его лицу. Боясь спугнуть поющую гурию, он лишь сильнее приоткрыл дверь и заглянул в узкую щёлку. Его взору предстала высокая стройная девушка, которая наводила порядок в комнате Коркута. Ещё ни разу паше не доводилось видеть эту наложницу в своём дворце — вероятно, она прибыла сюда совсем недавно. Кожа её была светла, плечи покаты, густые чёрные волосы, собранные в хвост, свисали до самого пояса. Движения незнакомки были легки и воздушны: она махала коротеньким веничком, словно веером.       Наконец, Сулейман решился распахнуть дверь и шагнуть внутрь. Но даже когда он подошёл к девушке почти вплотную, она продолжала не замечать его, как и прежде напевая свою волшебную песню.       — О чём ты поёшь? — негромко поинтересовался паша.       Наложница испуганно замерла. Она обернулась и, увидев пред собой своего господина, припала к его ногам.       Улыбнувшись, Сулейман аккуратно взял девушку за подбородок и поднял её. Заглянув в её тёмные глаза, он повторил свой вопрос:       — О чём же?       Вид наложницы встал взволнованным, взгляд — виноватым. Она явно корила себя за то, что не заметила рядом с собой великого визиря и не успела вовремя его поприветствовать.       — Об ангелах, паша, — несмело пролепетала она, — О незримых белокрылых существах, которые охраняют нас, людей, от всех бед и несчастий.       Бывший падишах довольно кивнул:       — Прелестно. Пой эту песню почаще, — после чего он покинул покои и тут же встретил Коркута, поисками которого занимался всё это время, — Кто эта девушка? — паша кивнул на приоткрытую дверь, ведущую в комнату, — Не припомню, чтобы у меня в гареме была такая наложница.       Коркут улыбнулся:       — Я купил её на невольничьем рынке неделю назад вместе с ещё двумя рабынями. Она пленила меня своей красотой. Но, как оказалось позже, и ум у неё светлый: после относительно недолгого пребывания в империи она стала неплохо говорить на нашем языке. Правда, только говорить — писать она пока не умеет, но, полагаю, это лишь дело времени.       — И каково же имя этой прелестной гурии?       — Привезя наложницу в наш дворец, я сразу же обратил её в ислам и даровал ей имя Салиха, — евнух явно удивился тому, что его паша заинтересовался кем-то, кроме Хюррем. Это было явно неспроста.       — Салиха… — протяжно повторил Сулейман и ненадолго задумался, — Салиха, что значит «праведная» и «благочестивая». Салиха с ясным умом, волшебной красотой и ангельским голосом. Такая мне и нужна! — он ехидно усмехнулся и, прочитав на лице евнуха немой вопрос, призвал его за собой — в свои покои.       Дойдя до места назначения и закрывшись изнутри, бывший падишах продолжил:       — Купи для Салихи дорогих украшений, пошей для неё побольше красивый нарядов, призови для неё лучших учителей — пусть за самое короткое время обучат её всему: грамоте, культуре, нашим законам и обычаям. И не смей экономить на этом — не жалей для этого нашей казны.       — Конечно, паша, — евнух кивнул, а затем вновь взглянул на своего собеседника: — Но зачем же всё это?       Задумчиво пройдясь по покоям, Сулейман облокотился на стену и скрестил руки на груди:       — Я должен доказать Хюррем, что любовь Ибрагима к ней ложна. Мучительно ждать я более не намерен, а потому мне может помочь лишь одно — другая женщина.       — Значит, вы хотите подарить Салиху султану? — вслух предположил Коркут, — Вы полагаете, что она способна вытеснить Хюррем из его сердца?       — Затмить Хюррем будет сложно, — признал Сулейман и широко улыбнулся, — Она такая одна. Такая яркая, такая смелая, такая пытливая… Но отныне она начнёт отдаляться от Ибрагима — особенно, после того, что произошло между нами вчера. И в тот самый миг, когда султан почувствует её холодность, в его жизни появится Салиха. И она должна быть безупречно подготовлена к этому моменту. Но преподносить её в качестве подарка я не стану: их знакомство с падишахом должно стать «случайным». Мы подстроим всё так, будто бы их свела сама судьба. Понимаешь меня, Коркут?       План великого визиря пришёлся евнуху по душе, и он обрадованно ответил:       — Я вас не подведу!       Однако это — не единственный вопрос, который Сулейман желал обсудить с товарищем, и потому после непродолжительной паузы он продолжил:       — Ну а сейчас мы должны подготовить главный зал дворца к торжественному приёму! — паша хитро прищурился и потёр руками, — Хочу видеть на своём столе самые праздничные блюда.       — Видимо, мы ждём важных гостей?       — Верно! Важнее и не придумаешь. Но подробности оставлю в секрете — скоро и сам всё узнаешь.       — Вы можете отдыхать, паша — мы с Гюльнихаль сделаем всё в лучшем виде, — Коркут пожелал откланяться, но бывший падишах возразил:       — Нет, Гюльнихаль не тревожь — хочу, чтобы она занялась собой. Пускай облачится в свой самый красивый наряд. А всё остальное мы с тобой возьмём на себя.       Задумки и идеи Сулеймана часто удивляли Коркута. Но вновь любопытствовать он не стал: паше было виднее. Секрет — так секрет!       И уже через пару мгновений они вдвоём спешили вниз — готовить всё для торжественной трапезы. Нужно было торопиться, ибо до вечера времени оставалось не так уж и много.

***

      Даже не прибегая к яду, многоуважаемая Валиде султан умудрялась отравлять жизнь рыжеволосой фаворитки своего сына. Если бы не её вчерашние наставления Ибрагиму, то сегодня, вероятно, не было бы никакого обследования.       Но сейчас Хюррем не оставалось ничего, кроме как терпеть эту неприятную процедуру. Поначалу лекарка заваливала её вопросами и даже что-то записывала в свою тетрадь, а позже начала сам осмотр. Усугубляло ситуацию то, что всё время за всем происходящим неустанно наблюдали Дайе хатун вместе с Нигяр калфой. К счастью, хотя бы Чилек с Сюмбюлем остались снаружи. Однако бывшая хасеки была уверена: они оба стояли, затаив дыхание и прислонив уши к двери, чтобы одними из первых узнать о возможных новостях.       Вид Хюррем был отрешённым: кажется, ей было всё равно на то, что же в итоге скажет лекарка. Весь этот спектакль был ей противен и больше всего на свете она мечтала лишь о том, чтобы он поскорее закончился. И, наконец, этот заветный момент настал.       Завершив осмотр, Гюрай хатун поднялась с постели своей пациентки и омыла руки в тазе с водой.       — Ну что же ты молчишь? — недовольно спросила хазнедар, обращаясь к доктору, — Неужели не видишь, что мы все ждём?       Лекарша сморщила лицо. В глазах её читалось беспокойство и даже страх. Она с усилием подняла боязливый взгляд на Дайе и пролепетала:       — У Хюррем хатун нет никакого бесплодия.       Рыжая усмехнулась. Она прекрасно знала, что совершенно здорова и что сейчас детей у неё не могло быть совершенно по иной причине.       Тяжело вздохнув, она тоже встала с кровати и взяла с миниатюрного столика стакан с прохладным щербетом, молча считая секунды, когда же служительницы дворца, наконец, соизволят покинуть её покои.       — Ты в этом уверена? — вновь спросила Дайе и посмотрела на Гюрай хатун с подозрением. Страх, читавшийся на лице той, слишком уж сильно удивил казначея гарема.       Лекарка еле заметно кивнула:       — Уверена. Потому что… Хюррем хатун беременна…       В этот самый миг гром прогремел за окном и сотряс собой целый дворец. Нигяр и Дайе переглянулись межу собой, а Хюррем замерла в оцепенении. Нет, этого не могло произойти! Это чья-то злая нелепая шутка…       Гладкий посеребрённый стакан выпал из её рук и приземлился на узорчатый персидский ковёр, который тут же пропитался сладким щербетом.       Глаза рыжеволосой непроизвольно выпучились, а рот приоткрылся. Она почувствовала, как земля начала уходить из-под её ног, после чего она неаккуратно приземлилась обратно на свою постель. Слова, сказанные лекаршей, повергли её в глубочайший шок: она не могла пошевелиться, не могла даже вздохнуть. Она забыла, как говорить, как думать — все мысли разом покинули её несчастную голову.       Она готова была ко всему, но не к этому. Она не знала, как ей быть дальше.