Поменяться местами

      Хюррем поочерёдно оглядела лекарку, Дайе хатун и Нигяр, которые нависали над её кроватью, словно три отвесные скалы. Рыжая смотрела на них непонимающим взглядом, безмолвно она требовала от них разъяснений: как же так вышло? Почему же произошло то, что, на самом деле, произойти не могло? Кто допустил ошибку, и кто за эту ошибку будет расплачиваться?       Из троих служительниц дворца лишь Нигяр смогла правильно истолковать немой вопрос, застывший на бледном лице рыжеволосой, ибо только калфе было известно о проклятых снадобьях от Валиде и Махидевран.       — Что с тобой, Хюррем? Разве ты не рада? — Дайе хатун нагнулась к фаворитке султана и заглянула в её удивлённые округлившиеся глаза.       — Этого не может быть… — еле слышно пролепетала Хюррем онемевшими губами.       — Почему не может? Ты столько месяцев была с падишахом, — хазнедар решительно не понимала негодования своей собеседницы.       — Ведь я… Я… — бывшая хасеки чуть было сказала правду, но тут же опомнилась, — Просто я не чувствую ещё одной жизни внутри себя. Разве такое возможно?       Лекарша, которая всё это время также находилась в напряжении, утвердительно кивнула:       — Конечно, на раннем сроке вполне возможно. А теперь отдыхай: известие о беременности явно тебя взволновало, а в твоём положении переживать совершенно нельзя.       После этих слов акушерка и хазнедар откланялись — вероятно, поспешили доложить обо всём Валиде и государю. С ними убежал и Сюмбюль, карауливший в коридоре, а вот Чилек осталась стоять в дверях: выражение её лица было таким же удивлённым, как и лицо её госпожи.       Но калфа, оставшаяся в покоях рыжеволосой, резко дёрнулась к выходу и, не позволив служанке войти в покои, закрыла двери прямо перед её носом.       — Нигяр, ты ведь знаешь, что я не могла забеременеть! — воскликнула Хюррем и вскочила с постели, — Я всё ещё пью лекарства Чилек: ребёнка у меня быть не может. Это козни Валиде, я знаю! Это она всё подстроила. Она хочет загнать меня в ловушку, но у неё ничего не выйдет! Я обязательно придумаю что-нибудь… — гнев и негодование горели в груди рыжеволосой жарким пламенем, которое норовило вырваться наружу, и калфа поспешила его затушить.       — Тсс… Тише! — прошептала она и, взяв Хюррем под руку, вновь усадила на кровать, — Ты только не переживай: я должна тебе кое о чём рассказать.

***

      По обыкновению, перед важными официальными приёмами во дворце Сулеймана царила напряжённая атмосфера. Слуги в суматохе до блеска натирали полы и стены жилища великого визиря, а в саду тщательно выбивали пылинки из драгоценных ковров, чтобы потом заботливо расстелить их под ногами высочайших особ. Но сегодня всё было иначе: не было ни напряжения, ни суматохи — можно было вздохнуть полной грудью и ощутить спокойствие.       Расхаживая вдоль длинного дубового стола, до отказа набитого сытной едой, и осматриваясь вокруг, Гюльнихаль осознала, что ещё никогда главный зал дворца не был столь уютным. Коркут ей признался: Сулейман паша впервые лично занимался подготовкой гостиной к приёму, и делал он это с большой и неподдельной любовью. Пожалуй, именно поэтому сегодня здесь было так по-особенному тепло и душевно. Однако интриги сегодняшнего вечера паша так и не раскрыл: никому, кроме него самого, не было известно, кто же тот загадочный гость, ради которого задумывалось всё это пиршество.       За дверьми гостиной послышался шум и голоса — неужели тот важный человек уже прибыл? Но, обернувшись, Гюльнихаль увидела только что прибывшего Матракчи. Она окликнула его, но на её приветствие он лишь слабо улыбнулся и, не решаясь посмотреть ей в глаза, всё оглядывался по сторонам, подходя ближе и ближе к ней, пока не оказался прямо напротив неё.       Насух эфенди не был похож на себя: его сегодняшний костюм явно отличался от его привычных недорогих одеяний. На Матракчи красовался пышный белый кафтан, такой же чистый и сверкающий, словно снег, не тронутый ногами человека. На боках сверкали золочённые вставки, рукава-фонари украшали блестящие нашивки, а в центре его высокого тюрбана горела крупная изумрудная брошь, из которой торчали густые светлые перья.       Признаться, этот костюм Сулейман заказал у портных для себя, но ради сегодняшнего праздника он даровал его другу. И не зря: и халат, и тюрбан сели на Матракчи, как влитые.       — Неужели паша и тебя заставил облачиться в свой парадный наряд? — весело спросила девушка, с удивлением осматривая своего собеседника, — Полагаю, наш будущий гость очень дорог великому визирю. Жаль лишь, что мы ничего о нём не знаем.       — Отчего же не знаем? — Насух улыбнулся, — Этот гость — я.       Гюльнихаль хихикнула. Эфенди хоть и старался говорить серьёзным тоном, однако слова его всё равно были восприняты девушкой, как шутка.       — Неужели? Ведь ты и так посещаешь наш дворец почти каждый день, — она подмигнула.       — Ты права, — Матракчи кивнул, — Но сегодня особенный повод.       И снова он застенчиво отвёл от неё свой взгляд. Раньше он не стеснялся говорить с ней, глядя ей прямо в глаза, но сейчас внутри себя он чувствовал волнение и даже страх. Нет, совсем не страх, полный ужаса и негодования, а приятный страх в преддверии того заветного момента, когда он, наконец, решится сказать то, что за всю свою жизнь не говорил никому и никогда.       — Ты, наверное, знаешь, что всё это время я вёл лёгкую и беззаботную жизнь, — начал он после недолгой паузы, — Я играл на матраках, проводил время на базарах и в кабаках, в свободное время любил выпить и повеселиться на славу… Все эти годы я жил лишь для себя и, пускай, я уверял всех, что рисунки и научные труды создаются мной для потомков, я всё равно занимался ими, в первую очередь, лишь для того, чтобы принести удовольствие самому себе. Осознание того, что я занимаюсь лишь тем, что мне нравится, делало меня свободным. Я чувствовал себя вольной птицей всегда — даже после того, как поступил на государственную службу. Всё моё существование состояло из мелких радостей, которые я доставлял себе день ото дня. Свобода и отсутствие забот были главными составляющими моей жизни, и я наивно полагал, что именно в этом и заключается моё личное счастье. Но так было до одного заветного дня. Пожалуй, самого главного дня в моей жизни. Дня, когда я встретил тебя, — Матракчи улыбнулся, — Знаешь, я очень люблю нашего Сулеймана, но, признаться, очень часто я прихожу сюда не только лишь для того, чтобы увидеться с ним. Я прихожу ради тебя: чтобы побеседовать с тобой, чтобы просто тебя увидеть. В последние дни мы проводили с тобой так много времени, но даже этого времени мне было безумно мало. Мне стали не нужны ни базары, ни кабаки, ни даже моя излюбленная игра на матраках. Всё это, безусловно, украшает мою жизнь, но совсем не начиняет её смыслом. Потому что смысл моей жизни отныне не в беспечности и лёгкости бытия… Он заключается нечто в ином. Он — в тебе. И я желаю жить лишь для тебя. Желаю, чтобы мы стали больше, чем просто друзьями — стали единым целым. Понимаешь меня?       Гюльнихаль робко пожала плечами.       — Мне сложно тебя понять… — прошептала она, — Как же? Как же мы станем единым целым? Возможно ли это?       — Возможно! — твёрдо промолвил Насух, — Это станет возможным, если ты примешь мою руку и сердце. Если согласишься стать моей законной супругой.       Из-за спины Насух достал изящный деревянный ларчик, исписанный цветочными узорами. Он сделал его сам — сам долгое время вырезал его из дерева и заботливо покрывал красками в надежде, что однажды преподнесёт в нём украшение для девушки, которую так полюбил. Матракчи плавно откинул крышку, и взору Гюльнихаль предстало изящное яхонтовое ожерелье.       В глазах девушки застыли слёзы. Насух эфенди всегда был честен и искренен с ней, но сегодня, кажется, он целиком и полностью открыл ей свою душу. Ещё никогда раньше она не говорила с ним о чувствах словами — лишь взглядом и редкими, но безумно тёплыми прикосновениями.       Наблюдая за отношениями Сулеймана и Хюррем, Гюльнихаль решила для себя, что любовь — это вечная забота, суета и борьба, но затем совершенно неожиданно осознала, что сама полюбила тихо и мирно — без всякой борьбы. Стоило только человеку с родственной душой оказаться где-то поблизости, просто посмотреть на неё, мило ей улыбнуться, побеседовать с ней и о высоком, и о насущном, и даже просто помолчать рядом с ней. Она с замиранием сердца каждый божий день ожидала его появления, и он, словно чувствуя её негласный зов, приходил к ней — оставался с ней рядом. И только лишь с ним впервые она почувствовала себя женщиной, которую любят и которая может любить.       И всё-таки она стеснялась своих чувств. Пускай, Сулейман совершенно не ограничивал её свободу, никогда не запрещал ей быть рядом с Матракчи, а даже наоборот — всячески поощрял их общение, но она понимала: несмотря ни на что, она всё равно оставалась рабыней и по законам морали не имела права любить и смотреть в сторону других мужчин. Но в этот самый миг она впервые без глупого стыда и смущения приняла свои чувства и чувства её робкого собеседника. Взяв в руки шкатулку и в очередной раз восхитившись её красотой и великолепием хранящегося внутри украшения, она положила её на стол и крепко обняла Насуха эфенди. Она тихо вздохнула, и слёзы счастья тонким ручьём полились из её глаз. Прижавшись к груди Матракчи, она вслушивалась, как беспокойно бьётся его сердце: сердце, которое отныне принадлежит не только ему, но и ей.       В этот миг в зал вошёл Сулейман, следом — Коркут, заботливо прижимавший к себе кувшинчик с вином.       — Паша, почему же она молчит — отчего не отвечает? — прошептал евнух на ухо Сулейману.       А тот усмехнулся:       — Иногда молчание говорит больше, чем тысячи слов, ага. И всё же я волей-неволей обязан прервать эту тишину.       Визирь подошёл к паре и окинул её виноватым взглядом.       — Сейчас мне особенно неловко вмешиваться в ваш разговор, — улыбчиво промолвил он, вынудив влюблённых оторваться друг от друга и посмотреть на него, — И всё же я обязан сказать. Моя дорогая Гюльнихаль… Отныне ты не принадлежишь моему гарему. Ты свободна, свободна, свободна! Знай, что, отвечая на предложение Матракчи, ты исполняешь свою собственную волю — волю совершенно свободного человека. Теперь все твои решения принадлежат исключительно тебе, а я стою рядом с вами не как могущественный господин и великий визирь этой империи, а как ваш верный товарищ, который искренне желает вам счастья.       Гюльнихаль с благодарностью и восторгом посмотрела на Сулеймана, а после вновь перевела свой взор на Насуха эфенди.       — Я счастлива встретить свою свободу рядом с тобой, мой Матракчи. И буду безумно рада провести с тобой все свои дни. Ты уже давно стал мне родным человеком, так будь теперь рядом всегда.       — Но и про нас не забывайте! — радостно добавил Коркут, пристраивая на столе заветный кувшин.       — Как же о вас забыть?! — Матракчи всплеснул руками и рассмеялся — рассмеялись и все остальные.       Дом Сулеймана мигом наполнился весельем и радостью.

***

      Дайе была весьма удивлена реакции Валиде и Махидевран на известие о беременности Хюррем. На лицах султанш расползлись довольные улыбки, что было более чем странно: Айше Хафса всегда недолюбливала фаворитку сына, а Махидевран и подавно её ненавидела.       Всё происходящее не укладывалось у хазнедар в голове: рыжеволосая огорчилась, узнав о своей беременности, в то время как её заядлые враги, наоборот, обрадовались этому событию. Нет, тут явно было что-то неладно.       — Дайе, позови ко мне Гюрай хатун: я хочу отблагодарить её за прекрасную весть, которую она нам принесла! — звонко воскликнула Валиде.       И казначей подчинилась: через самое короткое время акушерка уже стояла перед владычицей гарема и её невесткой в низком поклоне. Всем остальным, включая Дайе, было приказано оставить лекарку с султаншами наедине.       — Что ж, хатун, ты выполнила нашу просьбу, а потому в самом скором времени получишь обещанное золото, а через пару недель отправишься на заслуженный отдых вместе со своей вольной грамотой, — довольно протянула мать султана.       — Но помни! — добавила Махидевран, — Если проболтаешься о нашем секрете хотя бы одной душе, останешься не только без наград, но и без головы! Никто не должен знать о том, что беременность Хюррем мнимая. Ты меня поняла?       Лекарша в волнении прикусила губу. Ещё никогда она не попадала в столь неловкую ситуацию… С одной стороны — обещанное ей золото и бесценная столь желанная свобода. С другой стороны — правда, которая рано или поздно всё равно выйдет наружу. И не известно, успеет ли она к тому моменту покинуть дворец и навсегда укрыться от властных султанш с их коварными замыслами.       Гюрай хатун боязливо подняла глаза на своих величественных собеседниц и тяжело вздохнула.       — Простите меня, госпожи, но… Беременность Хюррем хатун не мнимая — девушка и вправду ждёт ребёнка. Если Аллах позволит, родится ещё один здоровый шехзаде.

***

      Нигяр сидела на кровати рядом с Хюррем и молчала. Она нервно постукивала пальцами по своей коленке, не решаясь начать говорить. Она и представить не могла, как отреагирует фаворитка султана на её рассказ.       — Чуть более месяца назад у меня с Махидевран произошла серьёзная ссора, — наконец, начала калфа, — ненавистная Гюльшах, желая мне досадить, наговорила госпоже, будто бы я распускала о ней сплетни. Разумеется, я не делала ничего подобного, но султанша даже не пожелала разобраться. Она призвала меня к себе, сперва накричала, а затем дала сильную пощёчину. Мне стало до жути обидно и больно, и ты даже не представляешь, как сильно мне захотелось дать сдачи. Но кто я такая? Увы, у меня нет и малейшего права отстоять свою честь, ибо даже одно дерзкое слово, сказанное султанше в лицо, может стоить мне головы. Поэтому, стоя перед госпожой, нужно забыть о своём человеческом достоинстве, забыть о гордости и помнить лишь об одном — ты рабыня, которая принадлежит не себе, а своим властным хозяевам…       Хюррем совершенно не понимала, к чему клонит её собеседница, однако с каждым словом, произнесённым Нигяр, рыжеволосой становилось всё страшнее и страшнее. Дрожащий голос калфы, её подёргивающиеся плечи, её виноватый взгляд — всё это пугало Хюррем. Но она смиренно продолжала слушать монолог служительницы гарема.       — Хюррем, я долго думала, как же отомстить Махидевран за обиду, которую она мне причинила. И потом, словно судьба, я узнала про её интриги против тебя — про то, что она старается поить тебя всякой дрянью, чтобы лишить возможности подарить повелителю наследника и стать госпожой, — Нигяр была до ужаса взволнована: она дышала часто и глубоко, словно ей не хватало воздуха, — Хюррем, я спустилась в подвал и отыскала тот самый сундук со снадобьями, о котором ты говорила. Я вылила всё содержимое из склянок и заменила на обычную воду, благо лекарства те не имели ни цвета, ни запаха. Я отомстила Махидевран за нас обеих. Знаю, ты не хотела этого, потому что боялась госпожи, но теперь это ни к чему: пока ты носишь под сердцем ребёнка султана, никто не посмеет тронуть тебя даже пальцем. В первую очередь, о тебе будет заботиться сам повелитель, да и Валиде больше не станет плести интриги против тебя — она ни за что не захочет вредить своему будущему внуку. По этой же причине она и Махидевран запретит с тобой воевать. Так что… Ты победила! Мы победили.       Хюррем, узнав от лекарши о своей беременности, наивно полагала, что сегодня уже ничего не сможет её удивить. Но она ошибалась…       — Что же ты наделала? — сорвалось с её уст, и она закрыла лицо руками.       Почувствовав, как ладонь калфы легла на её плечо, Хюррем нервно дёрнулась и сползла с постели. С трудом передвигая налитые свинцом ноги, она добрела до окна. Дрожащими руками она отворила его створки и высунула голову наружу, и на её огненные локоны мигом приземлились капли косого дождя. Удивительно: утро было таким солнечным и ясным — откуда же на небе появились эти тёмно-серые дождевые тучи? Вероятно, их принёс ветер — ветер плохих перемен.       Щёки Хюррем стали влажными: пресные слёзы небес смешались с её собственными слезами.       Ещё сегодня утром она стояла перед важным выбором, ещё сегодня её терзали ужасные сомнения и мучительные думы. Но жестокая жизнь сделала выбор за неё… Как же смешно: её судьбой распорядилась не она сама, не повелитель, не Сулейман и даже не вредные госпожи, а самая обыкновенная калфа из гарема. Конечно, Нигяр не желала фаворитке султана зла — она хотела сделать, как лучше. Но получилось, как всегда.       Рыжеволосая горько усмехнулась. Глотая слёзы, она вновь взглянула на небо, но оно было не в силах ответить на её измученный вопрос: «Почему?» Ответа Хюррем не мечтала получить даже во снах.       Неужели, этот ребёнок — наказание за её греховные помыслы? Или же, наоборот, это — божья благодать и знак, что ей необходимо остаться, что ей не стоит сбиваться с проложенного ранее пути? Что Ибрагим, его семья, этот дворец и эта империя — её истинная судьба, и что она была рождена для того, чтобы с головой окунуться в пучину царящих здесь страстей? А может, ребёнок — это просто проверка любви? Её любви, любви Ибрагима и, конечно же, Сулеймана…       Известие о беременности стало для Хюррем настоящим потрясением: она не могла осознать реальность, и только теперь, спустя долгие минуты, полные терзаний и размышлений, она поняла, что не имеет даже малейшего права жаловаться на судьбу. Внутри неё ещё одна жизнь — такая маленькая, такая беспомощная и такая… родная! И, какие бы испытания не выпали на её долю из-за этого крошечного ещё не рождённого дитя, ей стало всё равно. Ведь это её ребёнок! Пускай, он не плод внеземной любви, и, пускай, она совсем его не ждала, но в эту самую минуту она ощутила в себе прилив новых сил и готовность порвать за её малыша любого, кто посмеет посягнуть на его драгоценную жизнь. Невзирая на то, что её ребёнок родится ещё не скоро, Хюррем уже сейчас почувствовала себя матерью. Быть может, она сама уже никогда не познает то совершенное счастье, за которым готова была убежать на другой край света, но она поклялась: её ребёнок обязательно станет счастливым.       Хюррем сделала пару робких шагов назад и, закрыв окно, вновь окунулась в тепло своих покоев. Она подошла к испуганной Нигяр, не сумевшей проронить более ни слова, и молча ей улыбнулась. И улыбка эта была рождена безысходностью. Сколько было в ней боли, сколько печали? А в глазах — одно лишь смирение. И даже слёзы перестали течь из её больших голубых глаз.       Калфа недоумевала: почему её собеседница не ликует от радости, почему не благодарит небеса за оказанную ей милость? Но спросить она не успела — в эту самую секунду в покои вошёл Ибрагим, и, так и не проронив ни слова, Нигяр удалилась.       — Хюррем! — обрадованно воскликнул Паргалы, дождавшись, когда служительница гарема оставит их с возлюбленной наедине, — Как же я рад! Как же я… — не успел договорить он, как Хюррем бросилась к нему в объятья.       Паргалы излучал собой свет, от него веяло добротой и теплом, и рыжеволосая, прижавшись к нему, пожелала перенять все его искренние и чистые чувства. Ибрагим, кажется, был единственным человеком в этой вселенной, который в тот миг был счастлив по-настоящему. Увы, лучи радости, исходившие от султана, не смогли облегчить переживаний Хюррем, и всё же они немного её согрели.       — Пообещай, что ты будешь его любить, — умоляюще прошептала рыжеволосая, а Паргалы по-доброму усмехнулся:       — Как же я могу не любить его? — в этот миг он прижал к себе возлюбленную ещё сильнее, — Ведь я просил о нём бога. Я так долго его ждал… Известие о твоей беременности — самое прекрасное, что случилось со мной за последние месяцы.       Знал бы он, что ещё каких-то пару часов назад Хюррем была полна решимости сбежать от него. И как она только могла? Как она могла даже помыслить о предательстве человека, который так сильно её любил?       — Теперь мы всегда будем вместе, — продолжал говорить он, — Отныне я должен ещё сильнее оберегать тебя. Боюсь, пока ты беременна, я больше не смогу отпускать тебя одну из дворца. Молю, только не обижайся на меня за это.       — Я больше никогда не смогу на тебя обижаться… — ответила она, а про себя добавила: — «Моя совесть мне этого не позволит».       Неожиданно раздался стук в дверь, и снаружи послышался голос Сюмбюля.       — Войди! — дал позволение Ибрагим, и тут же внутрь с поклоном вошёл главный евнух.       — Повелитель, — с порога начал ага, — Простите, что нарушаю ваш покой, но мне велено доложить, что у приёмной вас ожидает казначей империи — у вас была назначена с ним встреча.       Паргалы недовольно сморщил лицо: он на радостях совсем позабыл об этом!       — У меня есть сообщение и для Хюррем, — также добавил евнух. Он протянул рыжеволосой письмо: — Это послание от Гюльнихаль хатун, его только что передал гонец из дворца Сулеймана паши.       Хюррем приняла записку и, пробежавшись по ней глазами, в удивлении охнула и тут же передала её Ибрагиму. Тот поразился:       — Что же это получается? Мой подданный Матракчи и главная калфа великого визиря вздумали пожениться? Разве такое возможно? Хотя, зная о доброте и великодушии Сулеймана, мне не стоит этому удивляться.       — Странно, Гюльнихаль ничего не говорила мне о помолвке, и ещё вчера у неё не было подобных планов, — Хюррем задумчиво отвела взгляд в сторону, — Мне было известно об их тёплых отношениях с Насухом эфенди, но я даже не подозревала, что их милые разговоры выльются в нечто большее, — рыжая вновь взглянула на Паргалы, — Повелитель, я просто обязана их поздравить! И вместе с тем расспросить обо всём!       — Конечно! — Ибрагим кивнул, — Завтра же поедем и всех поздравим.       — Но ведь помолвка уже сегодня!       Паргалы замешкался:       — К сожалению, я не могу перенести свою встречу с казначеем, ведь завтра утром он отбывает в Эдирне… А отпускать тебя одну я более не желаю, ты знаешь, — султан хотел проявить упрямство, но умоляющий взгляд Хюррем, хоть и с трудом, но всё же смог его уговорить: — Ладно, твоя взяла! — воскликнул он и вновь обратился к евнуху: — Передай казначею, чтобы немного меня подождал. А мы тем временем подберём дары для Гюльнихаль хатун и Насуха эфенди, после чего Хюррем отправится в путь. Но ты, Сюмбюль, обеспечишь её двойной охраной. Ты уяснил?       — Приказ понятен, мой господин! — подтвердил ага и откланялся.       А рыжеволосая вновь одарила Паргалы тёплым объятьем.

***

      Чилек сидела в кладовой, забившись в угол. Гневные крики Валиде и её обвинения в гнусном предательстве довели девушку до самой настоящей истерики. Ползая у матери султана в ногах и целуя полы её одеяния, она сердечно вымаливала прощения. Захлёбываясь слезами, хрипя, тяжело вздыхая, она клялась, что всё это время не переставала поить Хюррем нужными лекарствами и что даже сегодня утром вместе с щербетом рыжая приняла необходимую дозу.       Более того, Чилек видела, как сама Хюррем до глубины души удивилась своей беременности. Но об этом девушка умолчала.       — Госпожа, быть может, дело в самих снадобьях? Что, если лекари допустили оплошность во время изготовления, и поэтому лекарства не подействовали? — служанка старалась отвести от себя беду. Рыдая, она говорила невнятно, но весьма убедительно, ибо она сама верила в собственное предположение.       Но Айше Хафса относилась к этой версии с подозрением, ведь доктора, которым она поручила изготовить снадобья, имели огромный опыт во врачебном деле. На их счету были десятки, если не сотни спасённых жизней. Неужели эти мудрые лекари смогли допустить ошибку? Видимо, придётся допросить и их.       Издалека за сценой унижения Чилек наблюдала Махидевран. Она стояла в другом конце комнаты, облокотившись на стенку и скрестив руки на груди. Она была уверена: разгадка заключалась не в оплошности врачей и не в предательстве Чилек, а в хитрости и проворности её рыжеволосой соперницы.       — Хюррем ведь уже давно разоблачила тебя! — насмешливо промолвила черкешенка, подойдя ближе к рабыне, — Разоблачила, но виду не подала. И пока мы наивно думали, что держим ситуацию под контролем, рыжая змея усердно старалась забеременеть от султана. Она обвела нас троих вокруг пальца.       Махидевран не имела понятия, каким образом Хюррем увиливала от принятия лекарств. Быть может, она незаметно от Чилек куда-то выливала содержимое стаканов? Или же умудрялась подменивать стаканы? Впрочем, это было уже не важно. Хюррем, благодаря своей смекалке, смогла одержать победу.       Валиде взяла свою шпионку за плечи и грубо её тряхнула, попытавшись выплеснуть таким образом всю свою злобу. Не вышло, хотя, несомненно, госпоже стало немного легче. Более мать султана не желала не видеть, не слышать рабыню, которая посмела так сильно её подвести.       Выйдя из кладовой, Хафса прошипела:       — Я вышвырну эту тупицу на улицу!       Однако Махидевран решила отговорить госпожу. Несомненно, Чилек им ещё пригодится. Где и когда — неизвестно. Но запуганная до смерти рабыня находилась у них на крючке и, вероятно, была готова пойти на всё, лишь бы загладить свою вину перед разъярёнными госпожами.       Сразу же после этого Махидевран поспешила к Хасану — поведать ему о произошедшем. Она застала бея в его кабинете, и тут же принялась жаловаться ему на свою неудачу.       — Твой план объявить о мнимой беременности Хюррем провалился! — сетовала она, — Рыжая и вправду носит ребёнка султана, и всё, что мне остаётся — молить Аллаха, чтобы она родила падишаху дочку. Меня и моего сына от беды сможет уберечь только это.       Хранитель покоев внимательно выслушивал слёзные речи госпожи, и в тот момент, когда она замолкла, вышел из-за стола и демонстративно достал из длинного дубового сундука свой драгоценный трофейный меч.       Подойдя к султанше вплотную, он, улыбнувшись, протянул ей своё оружие.       — Возьмите его в руку, — попросил он.       Махидевран не понимала, что же этим хочет сказать бей, но без лишних вопросов она подчинилась. Меч был весьма тяжёлым, и её тонкая женская рука невольно затряслась, еле выдерживая тяжесть оружия.       — Раньше эта вещь принадлежала одному европейскому дворянину, но я заполучил её в честном бою во время Венгерской кампании, — улыбчиво промолвил Хасан, — Но, впрочем, это не очень важно. Важно то, что у нас — у воинов, есть поговорка: пока ты можешь держать оружие в руках, ты не побеждён. Видите, госпожа: вы, полная сил, способны твёрдо стоять на ногах и держать этот меч. Да, возможно, вам тяжело и вам нужно прикладывать немало усилий, чтобы не сложить оружие на землю, однако… — на этих словах бей также ухватился за рукоять, не постеснявшись своими ладонями коснуться пальцев султанши, — Если мы будем держать это оружие вместе, то вам станет гораздо легче. Ведь так?       Махидевран восторженно кивнула. И вправду: ей больше не было тяжело, и её рука совсем перестала трястись.       — Этим я хочу сказать вам, что вы ещё способны бороться, ну а когда мы вместе, нам и подавно не страшны какие-либо трудности, — Хасан вновь одарил свою собеседницу улыбкой, — Да, вы верно подметили, что Хюррем победила. Победила в одном лишь сражении, но не в войне. Просто помните об этом и никогда не опускайте голову. Ваш гордый и уверенный взгляд должен всегда озарять этот мир.       Махидевран не могла подобрать слов, насколько сильно хранитель покоев воодушевил её на будущие свершения и желанную «победу».       — Спасибо… — тихо промолвила она, посмотрев бею прямо в глаза. И этого одинокого и вместе с тем сильного и искреннего слова ему оказалось достаточно для того, чтобы засветиться от радости.       При их первых встречах госпожа выглядела сломленной и несчастной, но сейчас её образ казался сильным и даже могущественным, и именно Хасан сделал султаншу такой. И, кажется, он по-настоящему этим гордился.

***

      В то время как Матракчи, Гюльнихаль и Коркут весело болтали, распивали напитки и старались попробовать каждое из блюд на пышном столе, Сулейман преданно стоял у окна, ожидая появления заветной кареты. И вот, наконец, экипаж из дворца Топкапы показался вдали и начал стремительно приближаться к парадным воротам жилища великого визиря. Сулейману захотелось выйти на улицу, но он воздержался — не пожелал привлекать внимания грозного сопровождения его госпожи. Не дай Аллах, охрана подумает, что могущественный паша дорожит своей гостьей… В конце концов, главный предлог каждого из её визитов сюда — желание навестить подругу.       Хюррем неспешно вышла из кареты, а пара охранников вслед за ней вынесла крупный сундук с подарками. Зайдя внутрь дворца, рыжая приказала телохранителям оставить дары при входе, а им самим удалиться на улицу и ожидать её возле кареты. И вот, когда дворец остался без лишних «глаз и ушей», в прихожую с нетерпением вышел Сулейман.       — Добро пожаловать! — звонко воскликнул он.       Но на столь тёплое приветствие рыжеволосая ответила лишь скупым кивком.       Бывший падишах смутился:       — Кажется, ты грустишь… Отчего? Неужто известие о помолвке Гюльнихаль тебя опечалило?       — Нет, что ты, — Хюррем слабо улыбнулась, — Наоборот, я очень за неё рада. Ты увёз её сюда и дал ей возможность начать новую жизнь. И вот, она влюбилась, и она счастлива. Как же теперь за неё не радоваться?       Сулейман, ненадолго задумавшись, покачал головой:       — В чём же тогда причина твоей печали?       — Просто… — Хюррем смущённо опустила голову в пол, — Я долго думала о твоих вчерашних словах. И мне нужно задать тебе один вопрос. Очень важный.       — Раз так, пройдём ко мне в комнату, — паша кивнул в сторону лестницы, и за считанные минуты они добрались до его покоев, — Я весь внимание, — проговорил он, плотно закрыв за собой дверь.       Рыжеволосая замерла в нерешительности. Ей было сложно продолжить начатый ею разговор, и она приложила немало усилий чтобы вновь начать говорить.       — Вчера ты предложил мне бежать. Вдвоём. Куда-то далеко-далеко, где нас никто и никогда не найдёт. Ты всё ещё хочешь этого?       Сулейман нахмурил брови:       — Это моя самая большая мечта, — в очередной раз признался он, — И я не шутил. Я не привык бросать слов на ветер. Мои чувства искренни, мои намерения — серьёзны. И ты прекрасно об этом знаешь.       — Но ведь я столько ночей провела с Ибрагимом. Не думал ли ты, что я могла забеременеть от него? Если бы это произошло и при этом я дала бы согласие на наш побег, как бы ты поступил?       Этот вопрос для Сулеймана стал большой неожиданностью. А ведь он и не думал о том, что его женщина может подарить ребёнка кому-то другому. Он был уверен: всё складывается лишь по тому сценарию, который он вообразил у себя в голове, и первым ребёнком, которого родит Хюррем, станет его дорогой Мехмед.       — Аллах ни за что не дарует вам с султаном ребёнка, потому что знает, что вы не должны быть вместе. Ты не любишь Ибрагима, и судьба не станет испытывать тебя ребёнком от нелюбимого человека.       И снова Сулейман произнёс столь самоуверенную речь. Но на этот раз его самоуверенность вызвала у Хюррем лишь отвращение, а потому она резко от него отвернулась и устремила свой взор в окно. Там — за стеклом, по-прежнему бушевала непогода.       — И всё же, — тяжело вздохнув, вновь начала она, — Если бы это произошло, смог бы ты принять чужого ребёнка? Смог бы ты оторвать его от родного дома, воспитывать во лжи и, несмотря ни на что, любить его? Любить по-настоящему, как отец?       Вопросы Хюррем сводили бывшего падишаха с ума: они казались ему сущим бредом, они были подозрительны, нелепы, и он не имел даже малейшего желания о них размышлять.       — Ты пытаешься проверить меня? Проверить мою честность и благородство? — спросил он, подойдя к возлюбленной и развернув её к себе за плечи, — Не достаточно ли того, что я просто люблю тебя? И я мечтаю о наших детях… О пятерых славных малышах: четверых сыновьях и одной чудной дочке. Я не хочу, чтобы твою светлую головку мучали странные и глупые мысли наподобие тех, о которых ты мне поведала. Не бойся, с нами Аллах, и он не допустит подобного. Позабудь о всех своих опасениях и просто беги — беги вместе со мной.       Хюррем усмехнулась: нет! Этот человек не самоуверен. Он просто наивен. Так глупо, так по-детски наивен! И он даже не представляет, как же жестоко он ошибается…       — Если кого и оберегает Аллах, то уж точно ни меня, ни тебя, а лишь нашего Ибрагима. Пожалуй, потому, что из нас троих он самый правильный, а главное, честный человек. Именно поэтому я не имею права роптать на бога за его столь неожиданные решения… Решения, которые насмехаются над нашими пороками и грехами.       — Что ты имеешь в виду? Перестань, наконец, говорить загадками. Не мучай меня, молю! — жалобно простонал Сулейман.       И вновь Хюррем тяжело вздохнула.       — Я ношу ребёнка Ибрагима, — наконец, решилась сказать она, — И это совсем не мои фантазии или страхи — это самая обыкновенная реальность. Реальность, с которой тебе придётся смириться. Смириться и решить, готов ли ты и дальше строить планы на жизнь вместе со мной.       Больше всего на свете бывший падишах желал лишь одного — чтобы слова рыжеволосой оказались злой и коварной шуткой. Но, увы, она не шутила и говорила более чем серьёзно. Свою последнюю фразу она произнесла грозно и даже грубо, но ею она не отвергла ни чувств, ни намерений Сулеймана — наоборот, она предоставила ему выбор: продолжать бороться, несмотря ни на что или, наконец, остановиться. Ведь забрать любимую под крыло и увезти на другой край света — дело чести и любви, но лишить её ребёнка истинного дома и родного отца — самое настоящее преступление. Более того, он не мог даже представить, сможет ли полюбить это дитя, осознавая к тому же, что где-то в забвении остались его собственные дети… И сейчас, увы, не известно, смогут ли они родиться вновь. Что, если из-за малыша, которого Хюррем носит под сердцем сейчас, их пятеро детей и вовсе никогда не появятся на свет? Что, если Сулейман больше не сможет увидеть их снова?       В его груди защемило, к горлу подкатил купный ком, и его телом овладел приступ паники. Он захотел закричать, расколотить кулаками стену, но с огромным трудом удержал себя. Вопрос, поднятый Хюррем, требовал серьёзного осмысления, но визирь был потрясён настолько сильно, что его воли хватило лишь на то, чтобы стыдливо закрыть лицо руками и смиренно промолвить:       — Я сдаюсь. Я не знаю, как быть… Я ничего не знаю. Пусть всё будет, как раньше. Я вверяю нас всех Аллаху.       Хюррем полагала, что Сулейман гораздо дольше будет сопротивляться услышанной новости, но, к её удивлению, ранее упрямый паша сдался почти без боя. Она огорчилась этому — огорчилась до глубины души, но виду не подала…       «Пожалуй, так даже лучше, — подумала она про себя, — Так правильно, и так должно было быть с самого начала. Однажды мы совершили ошибку, и сейчас настала пора её исправлять».       Проглотив всю боль, Хюррем расправила плечи и, натянув на лицо наигранную улыбку, неспешно покинула покои визиря, оставив его одного. Спустившись вниз, она, наконец, добралась до главного зала и принялась поздравлять помолвленных. Обменявшись тёплыми словами с подругой и её суженым, она преподнесла им дары, которые старательно выбирала вместе с Ибрагимом. Для Гюльнихаль — роскошные персидские ткани, для Матракчи — пояс и серебряный кинжал.       Через какое-то время вниз спустился и Сулейман. Подойдя к столу стремительным шагом, он призвал за собой и всех остальных. Оглядев каждого из присутствовавших, он поднял вверх наполненный вином кубок и воскликнул:       — Мои дорогие друзья! Мои самые близкие люди… Я абсолютно точно знаю, что уже совсем скоро каждого из нас ожидает совершенно иная жизнь. Новая жизнь, полная ещё неизвестных нам чувств, впечатлений и эмоций. Так выпьем же за неё! И пускай, грядущие дни помогут нам забыть прежнюю боль. Да не оставит нас всех Аллах! — после чего он разом осушил целый стакан.       Следуя примеру паши, свои напитки выпили и все остальные. Никто, кроме него и Хюррем, не знал, что же только что произошло, но ни рыжеволосая, ни визирь, не пожелали никому рассказывать о своей беде: ничто не должно было омрачить этот волшебный вечер.

***

КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ ЧАСТИ