Поменяться местами

      Сегодня был воистину знаменательный день — день свадьбы Матракчи и Гюльнихаль. Подготовку к празднику, несмотря на протесты Насуха эфенди, целиком и полностью взял на себя Сулейман. Под пиршество он выделил свой дворец — его украсили и изнутри, и снаружи. В нём же подготовили комнаты для будущих гостей. Сад по приказу Сулеймана длинной перегородкой разделили на две половины: женскую и мужскую. На каждой из частей разместили по большому шатру и по несколько огромных подносов. За свой счёт паша повелел пошить жениху и невесте изысканные свадебные наряды; он же нанял музыкантов, акробатов, танцовщиц и дополнительную бригаду поваров. На Матракчи же была возложена обязанность разослать приглашения всем, кого бы он желал видеть на своём празднике.       Подготовка к свадьбе шла целых два месяца, но для будущих супругов это время пролетело почти незаметно. Чего совсем не сказать о Хюррем — эти дни были самыми долгими и мучительными в её жизни.       Ибрагим с упорством ишака исполнял своё обещание не выпускать Хюррем из дворца во время беременности. Поэтому отныне свобода рыжеволосой ограничивалась лишь высокими каменными стенами султанского сада. Впрочем, так было даже лучше, ибо до сих пор время от времени любимицу султана терзал запретный соблазн вновь приехать на Ипподром и ещё раз поговорить обо всём с великим визирем. Уж слишком странным, слишком нелепым ей показался их последний разговор в день помолвки Гюльнихаль и Матракчи. Прошло уже столько времени, а Хюррем всё не могла смириться со словами, слетевшими с уст Сулеймана. «Я сдаюсь. Я не знаю, как быть… Я ничего не знаю. Пусть всё будет, как раньше», — его голос всё звучал в её голове, и она не могла поверить в то, что эти нелепые фразы исходили от столь сильного и смелого человека, как великий визирь. Она знала, что известие о её беременности поразит пашу до глубины души, но она и подумать не могла о том, что оно мигом убьёт все его тёплые чувства по отношению к ней. А ведь он так бережно хранил их внутри себя на протяжении долгого-долгого времени… Если его любовь смогла умереть так быстро, то, быть может, и вовсе не было никакой любви?       Ещё недавно он готов был кричать на весь мир о том, что ничего не боится и что он полон решимости пойти во имя своей любви на любые жертвы. Но, как оказалось, взять на воспитание чужого ребёнка для Сулеймана больше, чем просто жертва. По крайней мере, так размышляла Хюррем — она не имела возможности познать всю глубину трагедии бывшего падишаха и всё же чувствовала некую недосказанность, которая временами сводила её с ума.       Великий визирь не мог раскрыть правду о своей сделке с тем таинственным незнакомцем; не мог рассказать ей о том, кто он на самом деле; не мог поведать ей об их нерождённых детях, по которым он так горевал — его тайна всегда оставалась при нём. А потому ему ничего не оставалось, кроме как выставить себя в глазах Хюррем полным трусом, испугавшемся взять ответственность за ребёнка любимой женщины.       Сулейман не сказал Хюррем и слова со дня помолвки Гюльнихаль и Матракчи. Только заслышав её голос где-то невдалеке, он сразу же убегал, словно опасаясь её присутствия рядом. И даже в те редкие моменты, когда им таки доводилось сталкиваться лицом к лицу, он не обменивался с ней приветствием — лишь молча кивал головой, не решаясь задержать на ней свой взгляд.       Хюррем ненавидела его за это и вместе с тем понимала, что не имеет права его ненавидеть. Он пел ей о любви, читал ей стихи и одарил её самым желанным поцелуем в её жизни, однако, несмотря на всё это, он ничего не был должен ни ей, ни её ребёнку. И всё же тот факт, что Сулейман не нашёл смелости объясниться с ней прямо, выводил её из себя. Вместо того, чтобы раз и навсегда поставить жирную точку в их отношениях, он просто сказал о том, что «ничего не знает», а после просто исчез из её жизни и втихаря ото всех начал писать с чистого листа свою новую историю любви.       В одном из разговоров Ибрагим обмолвился о том, что великий визирь влюбился в одну из девушек своего гарема. Однако Гюльнихаль, которая время от времени приезжала в Топкапы, совсем не желала рассказывать Хюррем о той наложнице. То ли потому, что она не питала симпатии к той девчонке, то ли из-за того, что не хотела волновать беременную подругу.       Но сегодня, вероятно, рыжеволосая лично познакомится с гурией, околдовавшей Сулеймана, ибо, спустя два месяца, ей вновь придётся посетить дворец у Ипподрома — там будет проходить свадьба её лучшей подруги. Именно сегодня Ибрагим сделал исключение и таки позволил рыжеволосой покинуть главный дворец, но лишь в его сопровождении. Паргалы, хоть и не был близок с Матракчи в этой жизни, с радостью пожелал посетить его свадьбу, но во многом именно ради Хюррем.       Сходив с утра пораньше в хамам и нарядившись в праздничный костюм, фаворитка султана была готова отправиться в путь. Сейчас она стояла перед зеркалом и смотрела в своё отражение. Мягкие лучи утреннего солнца падали на её жёлтое атласное платье с золотыми нашивками, заставляя его сверкать и переливаться. На длинной шее девушки красовалось брильянтовое ожерелье, а на голове — изящная тонкая диадема, к которой был привязан шёлковый платок. Всё это, несомненно, стоило целое состояние.       По уши влюблённый Ибрагим стал ещё чаще осыпать свою будущую госпожу бесценными подарками. Жаль лишь, что в последнее время вся эта роскошь совсем перестала впечатлять Хюррем — она понимала, что короны да пышные наряды не в силах сделать человека по-настоящему счастливым. Все госпожи этого дворца, обладавшие и властью, и драгоценностями, никак не могли найти во всём этом своего покоя. Валиде и Махидевран страдали из-за натянутых отношений с падишахом и грядущих весьма неприятных перемен в гареме, а Хатидже — из-за невзаимной любви к великому визирю. И не помогали султаншам их просторные покои и мягкие перины избавиться от бессонных ночей. Каждая из женщин Династии была по-своему одинока и по-своему печальна.       Радовало лишь то, что в гаремных войнах между Хюррем, Валиде и Махидевран было объявлено перемирие — впрочем, как и предсказывала Нигяр калфа. Мать падишаха при всей нелюбви к своей беременной невестке не желала причинять вред своему ещё не рождённому внуку и поэтому относилась к рыжеволосой без всякой агрессии и иногда даже проявляла по отношению к ней заботу. Однако свою шпионку Чилек она отсылать не стала — видимо, в будущем провинившаяся наложница должна будет принять участие в какой-нибудь из интриг. Хюррем это понимала, но пока не видела для себя никакой опасности. К тому же эта служанка приносила пользу и ей самой — девушка, как и прежде, докладывала некоторые подробности из жизни Айше Хафсы и её дочери Хатидже.       Неожиданно для рыжеволосой, очень тихо в её покои зашёл Ибрагим. Подойдя к любимице, он развернул её к себе, взяв за плечи, и нежно поцеловал в лоб.       — Как же ты красива! — улыбчиво промолвил он.       Он искренне был восхищён видом Хюррем, хотя сам был одет ещё более богато, нежели она. Его тёмно-красный халат из безумно мягкого блестящего бархата подчёркивал его величие. На каждой из золотых пуговиц кафтана блестел отполированный рубин, а с плеч падишаха до самого пола свисал длинный роскошный плащ. Уже совсем скоро этот образ дополнит султанский головной убор, после чего каждый совершенно точно померкнет в тени Ибрагима.       Хюррем с радостным видом сообщила своему султану о готовности ехать, и двое мигом отправились на праздник.

***

      Сулеймана разбудил глухой стук в дверь и голос Коркута, раздавшийся из коридора. Бывший падишах с живота нехотя перевалился на спину и с усилием раскрыл глаза.       — Заходи! — спросонья пролепетал он.       Евнух с застенчивым видом сначала просунул внутрь голову, а затем и полностью зашёл в комнату визиря. С виноватым видом он поклонился и, подойдя к окну, резко раскрыл плотные шторы. Яркий свет ударил Сулейману в глаза, и он поморщился.       — Простите меня, паша, но вам срочно нужно вставать, — обеспокоенно начал служитель дворца, — Ещё немного, и вы проспите начало свадьбы.       — Ох, неужели я так долго спал? — визирь вскочил с кровати и тоже подбежал к окну.       Все подносы внизу уже были накрыты. Музыканты стояли наготове. На женской половине, которую заняли наложницы гарема Сулеймана, уже во всю началось веселье. Для полной картины там не хватало самой невесты.       — Как Гюльнихаль? — бывший падишах вопросительно взглянул на Коркута.       Тот улыбнулся:       — Уже нарядилась и ждёт вас, паша. Вах, она самая настоящая красавица!       — А Матракчи? А гости? — Сулейман продолжал закидывать агу вопросами.       — Не переживайте, паша, ещё никто не приехал, — успокаивал собеседника евнух, — Но уже совсем скоро народ начнёт подтягиваться. Также пришла весть о том, что повелитель уже покинул Топкапы.       — Аллах, мне срочно нужна одежда! — и только Сулейман прокричал эти слова, как Коркут махнул рукой стоявшим за дверью наложницам, и они тут же внесли в покои парадный бирюзовый наряд паши и тюрбан, украшенный серебряной брошью.       Визирь улыбнулся и пальцем указал, куда положить одеяние. После этого служанки и Коркут удалились, и Сулейман вновь спешно подошёл к кровати. Он крепко взялся за уголок одеяла и резко стянул его с девушки, которая лежала, укрывшись им с головой. Наложница окинула пашу сонным недовольным взглядом.       — Салиха, поднимайся, — воскликнул бывший падишах.       — Ну Сулейман! — протянула девушка, — Зачем мне вставать? Ведь Гюльнихаль калфа не захотела видеть меня на своей свадьбе.       — Не захотела. Но это не значит, что ты весь день будешь валяться у меня на кровати. Одевайся и иди в свою комнату.       Наложница возмущённо фыркнула, но противиться не стала: молча она поднялась с постели, на плечи накинула шёлковый халат, что лежал на кресле, и оттуда же забрала своё смятое платье и прижала его к груди. В очередной раз недовольно посмотрев на пашу, она покинула его покои, оставив его наедине с собой.       Салиха… Прелестная девушка, певшая об ангелах, которую Сулейман хотел подготовить для Ибрагима, оказалась совсем не ангелом. Она могла позволить себе вспылить и даже проявить дерзость, но бывшего падишаха это совсем не отвергало — наоборот, его всегда впечатляли строптивые особы. А эта вдобавок могла похвастаться и красотой, и умом. Нет, выдающихся способностей она не имела, но всё же она была в силах мыслить здраво, что не могло не радовать. И в конце концов паша решил оставить наложницу себе. Провел с ней один хальвет, затем второй, а потом и не заметил, как она почти поселилась в его покоях.       Коркут, который изначально испытывал к Салихе симпатию, стал относиться к ней достаточно холодно, а Гюльнихаль и вовсе в открытую выказывала ей свою неприязнь. Однако при всём при этом каждый понимал, что не имеет права осуждать Сулеймана. Он не был никому и ничем обязан: он был свободен, как птица. Хюррем с самого начала этой новой жизни принадлежала Ибрагиму, а теперь она и вовсе носит под сердцем его ребёнка. А потому несчастному Сулейману не оставалось ничего, кроме как отречься от своих прошлых чувств и попытаться начать всё по новой.       Он более не делился своими переживаниями с друзьями: всё, что творилось у него на душе, оставалось отныне лишь внутри него. Часто Матракчи спрашивал его: «Ты ведь всё ещё любишь её, паша?» И каждый раз Сулейман убегал от ответа — молчаливо пожимал плечами, резко менял тему разговора или же просто уходил. Благо, сегодня об этом бесед заводиться не будет, ибо свадьба — это, в первую очередь, безудержное веселье и счастье.       Застегнув драгоценный пояс, визирь посмотрел на свой образ в зеркале, а после поспешил вниз — навестить Гюльнихаль и начать встречать гостей.       Невеста, и вправду, была восхитительна — на ней красовалось ярко-красное платье и золотая фата. А главным украшением образа стало ожерелье, подаренное Матракчи в день, когда он делал ей предложение.       Гюльнихаль, встретившая Сулеймана почтительным поклоном, поцеловала, а затем поднесла ко лбу протянутую им руку. Он поздравил её с наступлением самого важного дня в её жизни, а она в очередной раз отблагодарила его за доброту, великодушие и искренность.       — Если бы не вы, паша, не было бы этой свадьбы, — говорила она.       А он, улыбаясь, отвечал ей:       — Я рад, что хоть кому-то смог подарить счастье.       Гюльнихаль вздохнула. Радости в словах визиря было столько же, сколько и сожаления — он всё ещё утопал в печали.       — Поверьте, паша, — вновь начала девушка, — Вы ещё много кого сумеете осчастливить. И, конечно же, самого себя. Вы уже давно начали путь, ведущий к вашей мечте, и дорога эта терниста и долга. Но я знаю: вы обязательно справитесь.       Сулейман ничего не сказал. Он вновь улыбнулся и, уступив невесте дорогу, безмолвно призвал её пройти в сад — на женскую половину, где её уже давно ожидало веселье, танцы и вкусные блюда с напитками.       Как только Гюльнихаль разместилась в шатре, во дворец прибыл и Насух эфенди со своим отцом, товарищами из Учёного совета и друзьями из мастерской художников. Гости поприветствовали великого визиря, и все, кроме самого паши и жениха, отправились во внутренний дворик.       Сулейман и Насух эфенди остались в гостиной дворца в ожидании главного гостя пиршества — самого султана и его фаворитки. Однако визирь твёрдо решил для себя, что сопровождение Ибрагима его интересовать не должно. Его забота — Паргалы, а спутница падишаха оставалась заботой Гюльнихаль. И на этом Сулейман решил закончить свои внутренние размышления.       Некоторое время спустя, снаружи объявили о приближении государя. Все присутствовавшие в зале склонили головы, и на пороге показался сначала Ибрагим, а затем и его любимица.       Подняв очи, великий визирь смотрел исключительно на Паргалы, изо всех сил стараясь не отрывать от него своего пристального взгляда. На Хюррем он старался не обращать ни малейшего внимания, хотя непослушные глаза его то и дело косились на её лицо. Её алые губы улыбались и еле заметно шевелились — с них слетали слова поздравления Насуху эфенди. Но Сулейман не слушал: он пел про себя какую-то песню, лишь бы не слышать голоса рыжеволосой. Звонкого, нежного, до боли родного голоса, который заставлял его сердце бешено колотиться.       — Гюльнихаль отныне твоя самая дорогая жемчужина, Матракчи, — пролепетала Хюррем, — Молю, береги её.       Насух сердечно поблагодарил подругу своей невесты и пообещал ей охранять супругу от всех невзгод. Слова поздравления жениху даровал и Ибрагим, после чего из-за пазухи достал небольшую, но дорого украшенную книгу, и протянул его виновнику торжества.       — Это трактат Насира ат-Туси. Полагаю, тебе будет интересно, — улыбчиво промолвил падишах.       Польщённый Насух упал на колени, поцеловал край платья султана и, изливая восторженные речи, принял его драгоценный дар.       — Вижу, Матракчи, Сулейман очень сильно любит тебя, раз устроил тебе такую шикарную свадьбу со своей главной калфой, да ещё и у себя во дворце. Ты просто обязан этим гордиться.       — Поверьте, повелитель, я горжусь, — склонив голову, проронил эфенди, — Но также я до безумия горжусь и тем, что мой праздник соизволил посетить сам падишах мира. Я премного вам благодарен, и честь, оказанная вами мне и моей будущей жене, велика до невозможного.       Ибрагим с задором мотнул головой и после перевёл свой взгляд на задумчивого Сулеймана. Тот предложил всем выйти в сад и, наконец, начать празднование, но Паргалы его остановил:       — Нет! — хитро проговорил он, — Прежде чем мы разойдёмся на разные половины, я хотел бы взглянуть на твою фаворитку Салиху хатун. Вы вместе уже столько времени, а мне так и не довелось посмотреть на ту единственную, которая сумела свести моего визиря с ума.       Выражение лица паши стало весьма недовольным, и, приметив это ярое недовольство, Хюррем улыбнулась Сулейману на зло. Она разделяла любопытство Ибрагима, хоть и понимала, что встреча с новой «любовью» паши не принесёт ей ничего, кроме новых терзаний.       Тяжело вздохнув, визирь приказал Коркуту привести Салиху, но не прошло и пары секунд, как она сама соизволила появиться на пороге гостиной. Сумев спешно привести себя в порядок после сна, она уже давно стояла за дверями зала и подслушивала разговор друзей. Уж очень ей не хотелось провести этот интересный день, просидев у себя в покоях.       Застенчиво опустив глаза вниз, она прошла в центр зала и, остановившись напротив Ибрагима, низко ему поклонилась.       — Повелитель… — прошептала она.       Тот оглядел любимицу друга с явным интересом:       «Так вот ты какая, ворожея Салиха!» — подумал он про себя, но вслух ничего не сказал — только кивнул, а затем удовлетворённо посмотрел на Сулеймана.       В этот миг и Хюррем со всем вниманием осмотрела девушку. Та показалась ей очень даже красивой: кожа её была светлой, глаза — выразительными, и высокая причёска с двумя непослушными локонами, свисавшими вниз до самых плеч, уж очень ей шла. По тёмно-синему, словно ночное небо, шёлковому платью и дорогим серьгам с крупными сапфирами, стало ясно, что паша совсем не жалел для этой наложницы золота. Он баловал её так же, как Ибрагим баловал Хюррем. Вероятно, показательная щедрость была у этих двоих в крови.       Хлопнув Сулеймана по плечу, Ибрагим направился в сад — к остальным гостям. За падишахом поспешили и Матракчи с Хюррем, а сам паша ненадолго задержался: он что-то шепнул своей фаворитке, после чего та, расстроенно вздохнув, вновь поплелась наверх — в свою комнату.

***

      Обогнув подносы с кушаньями и обойдя всех танцовщиц, Хюррем оказалась в шатре. При виде Гюльнихаль, восседавшей на скамье, она восторженно ахнула и, подлетев к ней с протянутыми руками, крепко её обняла.       — Ты самая красивая невеста на земле! — довольно воскликнула рыжеволосая, — Пусть счастье твоё длится вечно. Пусть бог дарует вам с Насухом эфенди долгую семейную жизнь и побольше здоровых детей.       — И тебе… — Гюльнихаль ласково положила руку на живот Хюррем, — Ты чувствуешь, как растёт твой малыш?       Рыжеволосая пожала плечами:       — Он пока совсем крошечный, но лекарша говорит, что уже совсем скоро живот начнёт расти… Знаешь, я уже не дождусь, когда смогу прижать своего малыша к груди.       — Даст Аллах, обязательно прижмёшь, — Гюльнихаль подмигнула, — Я уверена: ты станешь прекрасной матерью.       Хюррем одарила подругу улыбкой, а после махнула рукой стоявшему вблизи евнуху, прибывшему вместе с ней и Ибрагимом из Топкапы. Тот двинулся к шатру и, нырнув в него, вручил невесте вытянутый позолоченный футляр.       — Что это? — заинтересованно спросила Гюльнихаль и откупорила крышку футляра.       — Это документы на охотничий домик в Конье, — вновь улыбнулась рыжеволосая, — Говорят, там очень красиво. Будете приезжать туда с мужем и отдыхать от мирской суеты.       Этот подарок, по мнению Гюльнихаль, был чересчур дорогим, но Хюррем наотрез отказалась выслушивать какие-либо возражения. У рыжеволосой отныне было достаточно средств — так, пускай, она будет тратить их не только на себя, но и на людей, которые были ей по-настоящему дороги. К тому же, и повод для подарка выдался славный: свадьба — один из главных дней в жизни любой женщины.

***

      Впрочем, сегодняшний день был знаменательным не только для Матракчи и Гюльнихаль. Этим вечером в Бейкозе, наконец, торжественно откроется фонтан с питьевой водой, построенный по приказу Махидевран султан. Скоро подобные сооружения, благодаря стараниям султанши и деньгам Хасана, появятся почти во всех районах Стамбула.       С позволения Валиде, главная жена падишаха вместе с сыном, служанкой Гюльшах, Хатидже и Гюльфем, отправилась в Бейкоз, чтобы лично посетить мероприятие и заодно развеяться вдали от дворца.       По правде говоря, Гюльфем с трудом уговорила сестру султана присоединиться к Махидевран — уж очень Хатидже хотелось посетить празднества на Ипподроме. И, пускай, ни Насух эфенди, ни Гюльнихаль совсем не были ей знакомы, их свадьба послужила бы отличным поводом повидать великого визиря, а главное — его новую пассию.       Слухи об очень красивой и умной фаворитке Сулеймана, разлетевшиеся по Топкапы чуть более месяца назад, довели Хатидже до истерики. И, пускай, она смирилась с тем, что у паши появился гарем, с которым он, вероятно, время от времени справлял свой досуг, весть о том, что Сулейман «влюбился всерьёз», лишила её всякого покоя. Да разве мог он полюбить кого-то, кроме неё?       Много раз Хатидже пыталась заговорить на эту тему с великим визирем, много раз она пыталась отправиться к нему во дворец, чтобы взглянуть на ту самую Салиху хатун, но каждый раз любящая Гюльфем её останавливала и отговаривала, опасаясь развязки грандиозного скандала. Так было и сейчас. Именно поэтому сестра султана, хоть и не совсем удовлетворённая, ехала не на свадьбу, а на открытие фонтана.       Все сидящие в карете смирно молчали, выслушивая торжественный монолог Махидевран о её грандиозных планах, связанных с благотворительностью, а Мустафа тихо сопел на коленях у матери.       Так и проехали они полпути, пока совершенно внезапно карета не остановилась. Поперёк дороги были расставлены две телеги причудливой треугольной формы. Одна из них была запряжена лошадью, другая просто стояла сама по себе. Однако людей в округе было не видно и не слышно.       Подобная картина заставила насторожиться и охрану, и возницу, и госпожей, сидевших внутри кареты. Но женщины, обеспокоенные за свою безопасность, решили не высовываться и тихо ожидать известий от слуг внутри. Буквально на пару мгновений вокруг воцарилась тревожная тишина, после которой снаружи началась самая настоящая бойня. Слышался грохот, лязг железа, крики людей. Стрелы, кинжалы и топорики летели и вонзались в тела охранников, сопровождавших султанш.       Испуганные госпожи прижались друг к другу и начали молиться о спасении своих жизней. Махидевран обнимала Мустафу, руками прикрывая его маленькие уши — лишь бы он не проснулся от шума, доносящегося с улицы. Он не должен был стать свидетелем беспощадных убийств.       «Вероятно, набег устроили разбойники: увидев богатую карету, они тотчас решили её ограбить», — думала про себя Хатидже. Ещё вероятнее, что это нападение было спланированным: о том, что госпожи сегодня явятся в Бейкоз, было объявлено по всем сторонам столицы, и это стало прекрасной возможностью устроить засаду. Сестре султана хотелось верить в то, что целью бандитов были не их жизни, а именно украшения и толстые кошельки с золотыми, которые они везли с собой. Быть может, если смиренно отдать всё это разбойникам, они пощадят ни в чём не повинных женщин?       И вот предположение Хатиже подтвердилось: бандит в уродливой маске, сунувшись в карету, кинул на пол мешок и приказал султаншам сбросить туда все их драгоценности, монеты, а также их дорогую обувь и платки. Все беспрекословно подчинились, после чего разбойник мигом забрал всё награбленное. В тот момент госпожам показалось, что всё закончилось, но они жестоко ошиблись: двое уже других бандитов нырнули в карету и потянули руки к сидевшей с краю Махидевран. Они принялись отнимать у неё невинно спящего Мустафу.       — Нет! Молю вас, не надо! — отчаянно кричала она, принявшись размахивать ногами.       Тут же против мужчин ополчились и остальные женщины, сидевшие в карете: Гюльшах, Гюльфем и Хатидже принялись бить преступников кулаками, чем только их раззадорили. Огромный мускулистый бугай, которому больше всего досталось от госпожей, грубо взял Махидевран за волосы и потянул её к себе. Другой разбойник, воспользовавшись моментом, когда железная хватка жены султана ослабла, тут же забрал из её рук сына.       Махидевран потеряла равновесие и выпала из кареты лицом о землю. Повернув голову, она увидела, как несколько бандитов убегали в лес, ещё один седлал лошадь, а другой, в руках которого лежал спящий наследник, усаживался в телегу.       Несколько мучительных секунд понадобилось Махидевран для того, чтобы осознать, что же сейчас происходит. Она с усилием поднялась на ноги и, переступая через окровавленные трупы своих охранников и некоторых разбойников, помчалась к тронувшейся повозке. Но та, постепенно набирая скорость, отдалялась от султанши всё дальше и дальше.       — Нет! — истошно кричала она, что есть мощи, — Сынок мой… Мустафа! Верните мне шехзаде!       Она ещё долго бежала за телегой, спотыкаясь, падая и вновь поднимаясь. Она разодрала своё платье, она изгваздалась в грязи и пыли, но самоотверженно продолжала бежать. И лишь когда повозка с её сыном скрылась из виду, она, убитая горем, остановилась и упала на колени, вновь сразив всех вокруг неистовым нечеловеческим криком.       За ней торопились и остальные госпожи вместе с Гюльшах. Все они при виде лежавших друг на друге мертвецов, впали в глубокий шок. Но в гораздо больший ужас они погрузились, когда осознали, что Мустафа — будущее Османской империи, единственный наследник, их славный львёнок, был украден грязными варварами.       Остановившись возле плачущей Махидевран, женщины устремили свои пустые взгляды куда-то вдаль. Их каменные, словно лишённые жизни лица, осветили лучи осеннего солнца.