Одна боль на двоих

Маяковский окинул критическим взглядом содержимое шкафа и удовлетворённо кивнул. Последние два часа он потратил на распределение по своим новым местам вещей, полученных утром с посыльным от Бриков. Это была последняя партия, и сейчас Владимир мог смело заявить, что в доме Осипа у него не осталось ничего: он начал новую жизнь. Поиск жилья не занял много времени: уже через два дня после знаменательного ужина с Бриками Маяковский снял небольшую, но опрятную квартирку в центре города, и сразу же с головой ударился в работу. Он устроил немыслимую по масштабам уборку с тщательной дезинфекцией всех поверхностей: в его жилище должен царить идеальный порядок. С небывалым рвением Владимир посещал все собрания и литературные сходки, рисовал плакаты, написал множество новых стихов – словом, делал все, чтобы занять себя и не оставить себе времени на то, чтобы подумать о своём положении. За эти дни к поэту не зашел ни один из его знакомых, хотя новый адрес знали все. Он с нетерпением ждал письма от Бриков, в котором его просили бы вернуться, но те лишь прислали сухую и короткую телеграмму, в которой уточнялось время перевозки его вещей. На литературные вечера его стали приглашать реже: чаще всего, он приходил сам. Ему были рады, но Владимир не мог избавиться от чувства одиночества даже в окружении других поэтов; напротив, со своим огромным ростом и громоподобным голосом он чувствовал себя Гулливером среди лилипутов, чье мирное и счастливое существование он прекращал, появляясь на любом собрании, как черт из табакерки, и неизменно нарушая всеобщее спокойствие. Даже восхитительное чувство упоения и восторга, неизменно приходящее к нему во время декламации собственных стихов, приобретало горьковатый привкус от осознания, что всем восхищенным взглядам людей, с жадностью ловящих каждое его слово, он обязан лишь своей поэзии: без нее он был им не нужен. Он поэт, тем и был интересен. Но даже такому вниманию Владимир был рад и продолжал приходить на все собрания, прекрасно понимая, что он там, в сущности, не нужен. Он старательно гнал от себя эти мысли, но каждую ночь он как никогда остро ощущал свое кромешное одиночество. Физическое самочувствие тоже ситуацию не улучшало. Головные боли не только не прекратились, но и участились и часто растягивались на целый день. Тело постоянно ломило так, что Владимиру казалось, что его били. Он ежедневно осматривал себя на предмет синяков или ушибов, но не находил ничего. Маяковский злился, упорно ходил по врачам и отказывался принять тот очевидный факт, что боль принадлежала не ему. Владимир просто не мог представить себе человека, который мог оказаться его родственной душой, и если бы он был честен сам с собой, то он бы понял, что попросту боится поверить в это. * * * В ту ночь, как и в предыдущие, Владимиру не спалось. Его терзало некое смутное, необъяснимое предчувствие, описать которое он, в последствии, навряд ли смог бы. Это было похоже на напряжение, зависшее в неподвижном воздухе перед грозой: неуловимое, но ощущаемое постоянно. Футурист хотел излить свои ощущения на бумаге, но был слишком взволнован, чтобы писать. Вместо этого он мерил широкими шагами комнату, чувствуя, как сердце глухо колотится о грудную клетку. В ушах стоял усиливающийся гул, прерываемый только слишком громким тиканьем часов. Внезапный торопливый стук в дверь расколол звенящую тишину, подобно удару грома. Владимир вздрогнул, несколько секунд непонимающе смотрел в сторону двери, стук в которую не прекращался, и поспешил открывать, гадая, кого могла принести нелегкая в такой час. На пороге оказался бледный, запыхавшийся Анатолий Мариенгоф – последний, кого Маяковский ожидал увидеть у себя дома в пол второго ночи. Отношения между поэтами были довольно напряженными, поэтому некоторое время они стояли молча, обмениваясь неприязненными взглядами, но вскоре Мариенгоф не выдержал и отвел глаза: взгляд Владимира мог выдержать далеко не каждый. Имажинист был смущен и не знал, как начать разговор: было понятно, что находиться здесь ему хотелось в последнюю очередь. Наконец, Маяковский не выдержал и первым нарушил молчание. - Мы так и будем пялиться друг на друга, как бараны, или вы наконец скажете, что у вас за дело ко мне, настолько срочное, что не может подождать до утра? Анатолий совсем смешался от холодного тона Владимира и отступил от дверного проема на пару шагов. Но пути назад не было, поэтому поэт собрался с духом и сбивчивым полушепотом выпалил: - Есенин пропал. Найти не могу… Маяковский не смог сдержать недоуменно-презрительной гримасы. Смерив неожиданного гостя еще одним тяжелым взглядом, он сказал с усмешкой: - Очень за него рад. А я здесь причем? Мариенгоф поднял на футуриста глаза и скороговоркой, но уже окрепшим голосом произнес: - Я… мы с Сергуном были в кабаке… Только не подумайте ничего такого! Я пошел, только чтобы за ним присмотреть, вы же знаете, как с ним бывает, - Маяковский понимающе усмехнулся, - а он… и выпил не так много… В общем я отлучился, ну… по нужде, буквально на минуту, вернулся, а его нет. Я обыскал весь квартал и просто не знаю, что и думать… Вы просто единственный живете рядом, поэтому и зашел именно к вам. Не знаю, к кому еще обратиться… Упоминание о Есенине несколько удивило Маяковского. Сергей, или, как чаще называл его Владимир, «балалаечник» так давно не появлялся на литературных вечерах, что тот и думать о нем забыл. Они не виделись уже пару месяцев, и Владимир не мог сказать, что страдает от этого. Постоянные стычки со вспыльчивым Сергеем забавляли его, но были, порой, утомительны, хотя и делали жизнь поэта разнообразнее. После пятнадцати минут жарких уговоров, показавшихся Анатолию вечностью, Маяковский смирился с мыслью, что поспать ему сегодня не удастся, и, накинув пальто и не переставая ворчать, последовал за Мариенгофом. Он и сам не до конца понимал, зачем согласился принять участие в поисках загулявшего поэта, с которым не был связан ни дружбой, ни иными обязательствами. Возможно, его подтолкнуло некое чутье, до этого упорно молчавшее и решившее проснуться именно теперь, ни с того, ни с сего. Как бы то ни было, факт оставался фактом: большую часть этой ночи Владимир вместе с Анатолием потратили на то, что заглядывали во все подворотни и бары в округе, а Мариенгоф еще и громко выкрикивая имя Есенина, что порядком раздражало Маяковского. Неожиданно для себя Владимир ощутил резкую боль в районе правого виска, как будто кто-то со всей силы врезал ему кулаком, и сразу ж ощутил жжение в костяшках. Он поднял их к лицу, уверенный, что них окажется содранной кожа, но не обнаружил ни одной царапины. Как, впрочем, и всегда. Досадливо поморщившись и тут же согнувшись пополам от несуществующего удара в солнечное сплетение, Владимир отмахнулся от подбежавшего было к нему Мариенгофа и решительно направился ко входу в последний находящийся поблизости кабак, в котором они еще не были. Едва зайдя внутрь и даже не приглядываясь, Маяковский понял, что они нашли то, что искали. В темном, пропахшем потом и спиртом помещении царило необычайное оживление. Стол и несколько стульев было опрокинуто, грузный мужчина в замызганном фартуке, вероятно, хозяин заведения, что-то орал из-за барной стойки, но его никто не слушал. Небольшая толпа с интересом наблюдала за схваткой, происходившей посреди импровизированной арены, место для которой немногочисленные посетители предусмотрительно очистили. Сама драка представляла собой весьма увлекательное зрелище: три изрядно захмелевших господина со всех сторон нападали на четвертого, куда более пьяного и агрессивно настроенного, чем они. Небольшой рост и явный численный перевес противников нисколько не смущал его. Висок у задиры уже кровоточил, но он продолжал кричать нечто нечленораздельное, но явно оскорбительное и бессистемно размахивать кулаками. Маяковский, сразу узнавший в шатающейся фигуре скандалиста Есенина, тихо вздохнул и твердым шагом направился прямо к дерущимся. Те, увидев его внушительную фигуру, несколько оробели, что позволило Владимиру без труда схватить Есенина за шкирку и весьма бесцеремонно выволочь на улицу. Тот делал слабые попытки сопротивляться, но узнав Маяковского и Мариенгофа оставил их и заулыбался. Владимир наконец отпустил ворот его рубахи, но, как оказалось, напрасно: оказавшись без опоры, Сергей тут же свалился прямо на Владимира, так что тому невольно пришлось выставить руки, чтобы его поймать. Он хотел было передать гуляку Анатолию и оставить их, но случайно встретился взглядом с небесно-голубыми глазами Есенина и замер, как вкопанный, не в силах оторвать взгляд. В кристально-чистых глазах Сергея в тот момент читалась такая откровенная беспомощность и доверчивость, что Маяковский испытал какую-то необъяснимую смесь жалости, нежности и кипучей злости. Владимир вновь попытался поставить Есенина на ноги, слегка его встряхнул, на что тот, будто очнувшись, начал мычать что-то, отдаленно напоминавшее одну из народным песен, продолжая шататься, как тополь на ветру. Владимир почувствовал острый прилив раздражения. - Ну же, возьмите себя в руки, - шипел он на ухо ничего не понимающему Есенину и вновь встряхнул поэта, на этот раз сильнее, стараясь привести в чувство, но и это не возымело эффекта: Сергей лишь сильнее вцепился в рукав Маяковского и попытался его обнять. И тут Владимир вскипел. - Да что вы себе позволяете?! – проревел он, снова тряхнув Сергея со всей силы, и почти бездумно влепил ему пощечину. В ту же секунду Владимир одновременно с Есениным дернулся от внезапной боли, пожаром обжегшей всю правую щеку. Прижав к ней ладонь и подавив крик, он округлившимися глазами смотрел на Есенина. На осознание ушло несколько секунд, показавшимися вечностью. Но когда он вновь заглянул в широко распахнутые глаза немного протрезвевшего поэта, Владимир понял все. - Это невозможно… - прошептал Маяковский побелевшими губами. Его словно окатили ледяной водой, и он застыл, как статуя, вперив остекленевший взгляд в лицо Есенина. Понимание глобальности катастрофы навалилось огромным снежным комом, придавившим его к земле и выбившим воздух из легких. Он вспомнил все: и хронические головные боли, подозрительно напоминавшие похмелье, и постоянное ощущение ушибов, которых не существовало и в помине, и недавний удар в висок… Кусочки пазла стремительно и неумолимо собирались в цельную картину, центральной фигурой в которой оказался ненавистный балалаечник, один вид которого сейчас приводил Маяковского в бешенство. Совладав с первым испугом, Владимир с силой оттолкнул от себя Есенина прямо на Мариенгофа так, что оба чуть не упали, ничего не сказав, резко развернулся и решительным шагом направился домой, с трудом удерживая себя от того, чтобы перейти на бег. Заснуть сегодня ему точно было не суждено.