Одна боль на двоих

Закатное солнце весело играло на черепицах крыш, отражалось в витринах и вывесках, порой слепя глаза. Легкий ветерок, на удивление прохладный для середины лета, мягко шелестел рыжеющими в свете солнца листьями в кронах и трепал белокурые волосы молодого поэта, легко шагавшего по пустой улице, залитой золотистым светом. Погода в тот день была так хороша, что Есенин отказался от извозчика и решил пройтись пешком, хотя прекрасно знал, что уже опаздывает. С памятной драки в баре, которую Сергей не помнил совершенно, но о которой в красках рассказал ему Мариенгоф, прошло чуть меньше недели, и все это время Анатолий потратил на то, чтобы уговорить Есенина прийти на собрание литераторов – впервые за два месяца. Сергей вышел из загула, с твёрдым намерением успеть дописать новую поэму до публикации сборника, и выходить из дома не планировал. Однако Мариенгоф, а также подключившиеся к уговорам друзья-имажинисты не оставили поэта в покое ровно до тех пор, пока он не пообещал прийти и зачитать несколько отрывков из незаконченной поэмы, в итоге сам воодушевившись этой мыслью. Всю прошлую ночь Сергей не спал, отбирая и перечитывая стихи, а утро и день провел в состоянии радостного возбуждения, в нетерпении меряя шагами квартиру, постоянно поглядывая на часы, пытаясь сесть и сразу же вскакивая вновь. Одеваться он начал за час до выхода, но всё равно задержался и вылетел из дома, как ошпаренный. Но оказавшись на улице, Сергей успокоился и не только совершенно не торопился, но и, напротив, будто старался отсрочить своё прибытие, поминутно останавливаясь, жадно вдыхая прохладный вечерний воздух и, зажмурившись, как довольный кот, греясь в лучах заходящего солнца. Тут до ушей Есенина донеслись громкие знакомые голоса, и он с криком ликования поспешил навстречу небольшой толпе, собравшейся у входа в одно из многочисленных московских госучреждений, в котором и должен был проводиться вечер. Среди собравшихся он увидел много знакомых лиц, которые, очевидно, ждали только его. Широко улыбаясь, Сергей подлетел к ним и крикнул: - Ага, меня ждёте! Знал, что без меня начать не сможете, едрить твою налево! Обратив на себя внимание сразу развеселившихся поэтов, Есенин бросился обниматься с теми, кому не посчастливилось оказаться ближе к нему. Шумно расцеловавшись с дюжиной друзей и пожав руки ещё десятку знакомых, Сергей наконец пробрался к дверям, наткнулся на ожидавшего его Мариенгофа и, подхватив его под руки, с шумом ввалился внутрь вместе с сопровождавшей его компанией. Громко смеясь и подшучивая, они взлетели вверх по лестнице ухоженного особняка, построенного до революции, своим появлением в зале прервав выступление молодого нечесанного футуриста, выкрикивающего что-то со сцены срывающимся голосом. Есенин не хотел бы создавать столько шума, но внимание собравшихся окончательно сфокусировалось на нем после того, как он, запнувшись об косяк, упал, ощутимо ударившись локтем об косяк и повалив вслед за собой несколько человек. Никто не заметил того, как дёрнулась одинокая фигура, сидящая в другом конце зала: от неожиданности ли, от испуга...? Есенин вскочил на ноги, не прекращая смеяться, торопливо выкрикнул в пустоту несколько бессвязных приветствий и прошел в зал в окружении друзей. Стоявший на сцене футурист, которого перебили самым бесцеремонным образом, побагровел от негодования, но чтение возобновил, от волнения еще сильнее повышая голос, совершенно забыв о всяком выражении и интонации. Сергей невольно усмехнулся, отметив нелепые попытки юноши копировать манеру чтения Маяковского. Бесцельно поблуждав взглядом по залу, Есенин заметил и его самого: Владимир сидел, слегка сгорбившись, через несколько рядов от Сергея, не поднимая глаз на сцену и сосредоточенно вырисовывая что-то в небольшом блокноте. Будь Есенин чуть внимательнее, он бы отметил и бросающуюся в глаза восковую бледность футуриста, и судорожную нервозность, сквозившую в каждом его движении, и болезненную напряжённость, с которой поэт избегал взгляда Сергея. Но Есенин, погруженный в свои мысли и слишком довольный жизнью, не заметил странностей в поведении Владимира, и быстро переключил внимание на сцену. На смену неизвестному футуристу на сцену вышел имажинист, хороший знакомый Есенина, однако выступлением друга сполна насладиться ему не удалось. Внезапно поэта охватило необъяснимое, безосновательное беспокойство. Не до конца осознавая, что он делает, Сергей бессознательно вертел головой, тщетно пытаясь найти источник своего беспокойства. Нервно ухмыльнувшись, он поймал себя на этом и попытался взять себя в руки, но не слишком успешно. Его не покидало навязчивое ощущение, граничащее с предчувствием, смутное, но от того не менее сильное; ощущение чужого взгляда, неотрывно наблюдавшего за ним из полумрака зала. Он не нес угрозы: напротив, это был обреченный взгляд загнанной в угол жертвы, следящей за хищником. Больной взгляд. Но Сергей чувствовал себя неуютно под этим пронизывающим взглядом. Он в легком испуге оглядывал зал, порывался вскочить со стула, безуспешно пытаясь встретиться глазами с наблюдавшим. Несколько раз ему казалось, что он почти уловил темный, тяжелый взгляд незнакомца, но каждый раз он ускользал от него. В душе поэта поселился беспричинный страх. Эти мгновения казались Сергею вечностью. Он сидел как на иголках, напряженно и с растущим беспокойством вглядываясь в темноту и считал минуты до своего выхода. Наконец, наступил черед имажиниста. Есенин слишком поспешно вскочил, чуть не опрокинув стул и случайно наступив Анатолию на ногу, направился к сцене. Перед публикой Есенин всегда чувствовал себя уверенно и свободно, но сегодня его волнение возросло в несколько раз, хоть он и старался не подавать виду. Взобравшись на помост, имажинист бодро тряхнул головой в поклоне, сильнее растрепав и без того взъерошенные золотистые волосы, широко улыбнулся и сразу же начал декламацию, вызвав одобрительные аплодисменты. Появление Есенина на сцене всегда было событием. Публика его любила, он отвечал ей взаимностью, и сегодняшний вечер не был исключением. Каждое новое стихотворение вызывало шквал аплодисментов, и вскоре Сергей почти забыл о странном происшествии в зале. Поклонившись слушателям после очередного особенно удачного отрывка, Есенин, широко улыбаясь, обвел глазами публику и застыл, как громом пораженный. Среди десятков восхищенных взглядов, направленных на него, он выхватил один, пристальный, но без тени восхищения. Взгляд, преследовавший Сергея все время, пока он сидел в зале. Взгляд, принадлежавший Владимиру Маяковскому. По спине Есенина прошел холодок, когда он заглянул в темные, похожие на две бездонные пропасти, глаза футуриста. Они, как тлеющие угли, горели странным огнем, и в то же время веяли льдом. Но как имажинист ни старался, он не мог понять, что за выражение в них читалось. Наконец опомнившись, Владимир вздрогнул и отвел глаза, тем самым выведя Есенина из оцепенения. Не сдержав вздоха облегчения, Сергей неловко поклонился и поспешил покинуть сцену. К лестнице, ведущей в зал, он направился уверенной походкой, изо всех сил стараясь взять себя в руки и держать горделивую осанку. Однако сохранить достоинство после выступления не вышло. Едва ступив на первую покрытую лаком ступеньку, поэт потерял равновесие и почувствовал, как земля стремительно уходит у него из-под ног. Перед глазами калейдоскопом мелькнули вскочившие зрители, слепящий свет прожектора, край занавеса и бледное, будто выточенное из мрамора, лицо Маяковского, после чего затылок пронзила оглушительная боль, словно череп раскололи надвое, и на мгновение мир погрузился в темноту. Когда Есенин очнулся, усилием воли разлепив свинцовые веки, он обнаружил себя лежащим на полу в двух шагах от сцены, со ступенями которой не так давно успел свести близкое, но не слишком удачное знакомство. Перед глазами плыли темные пятна, в ушах звенело, и сперва Сергею показалось, что он в очередной раз проснулся с тяжелым похмельем. Имажинист обвел помутневшим взглядом испуганные лица столпившихся вокруг него людей, по-мальчишечьи улыбнулся, хриплым голосом уверил их, что он в полном порядке, и тут же попытался подняться, что удалось ему со второй попытки. Затылок пульсировал болью, к горлу подкатил ком, но сейчас Сергея беспокоило не это. Первое, что он увидел, когда поднял немного прояснившийся взор в зал, была массивная фигура Маяковского, в общей суматохе вскочившего на ноги и теперь шатавшегося, как тополь на ветру. Он был ужасно бледен, но не это поразило Есенина, а его глаза. В них читалась откровенная, ничем не прикрытая ненависть, и у Сергея не возникло сомнений в том, что адресовалась она именно ему. Поймав его взгляд, Владимир, не говоря ни слова и оставшись незамеченным, решительным шагом вышел из зала, оставив Сергея в полном недоумении.