От человека

Время, место, действие — средина переломного относительно весеннего иудейского месяца адара, богом забытая планета из вереницы подобных, наматывающих круги вокруг так же относительно большой звезды, как мотыльки у огня; час, когда солнце, в очередной раз наплевав на то, кто вокруг кого крутится, не вышло развеять мрак хоть на пару часов раньше положенного срока; помещение, сжатое до размера точки и больше напоминающее вселенную до большого взрыва или раковую клетку; место, где жизнь предстает во всей простоте своего абсурда. «Отделение острых токсикозов» — О-д-н-о-к-р-а-т-н-а-я-р-в-о-т-а-ж-е-л-ч-ь-ю… Анют, который? Ага, три сорок семь… —вдохновлённое мурлыканье дежурного врача лет 33-х. В перерывах между беганьем по реанимационной палате быстро записывает что-то с видом вершителя судеб и то и дело с азартом поправляет очки на уж слишком типичном моложавом лице. Нетрудно заметить вцепившуюся в его халат и причудливо завивающуюся кольцами легкомысленную девицу. Несколько гротескные изгибы полуобнажённого тела ветренного существа не скрывает воздушная шаль режущего глаз жёлтого цвета. Это– Волна Позитива. От её обожжённых плойкой рыжих волос веет гарью и ни с чем не сравнимой энергией радости. — Уже «неоднократная», — решилось вмешаться обмякшее от капельниц восковое тело, метким плевком в вечность исторгая содержимое своего нутра над железной посудиной, — всё по Сартру. Тело находится почти в состоянии несостояния и на грани бытия-оставленным собственной душой. Всю ночь занимается рассматриванием углов освещённой палаты, отмечая про себя, что пространство состоит из тупых углов, которые его дополняют, чредуются с ним и, как ему кажется, становятся одним целым. Сгусток хаоса цвета отсутствия света возле себя не замечает. Уставший за ночь лекарь решает, что теперь самое время на минуту остолбенеть и хоть немного унять пульсирующую боль в виске. Волна Позитива ласково трётся об него, покручивая пальцем с красным ноготочком у того самого виска. Мужчина неохотно поддаётся и выдавливает улыбку. С достоинством выдержав красноречивую паузу: — Просто реакция на противоядие. В пределах нормы… — он знает, что сюда не приходит никто «в пределах нормы». Он знает, что отсюда возвращаются единицы. Он врёт, но делает это красиво.  — Вы же знаете, я больше люблю вне пределов. — перебивает тело, девушка лет 16-ти. Возраст, в котором все принцессы уже становятся наикрасивейшими каждая и живут до скончания века со своими избранниками. Больная пытается вспомнить хоть одну принцессу, заглатывающую зонд. Разочаровывается в жанре. —А говорили, доза рассчитана и обойдется без отторжения организмом, — озадаченно обращается мужчина к густому темному хвосту до пояса, за которым подразумевается медсестра. Вновь оборачивается к откровенно насмехающейся пациентке: —Ну есть ли у тебя хоть что-то в этой жизни? Цель? Мечта? Ты говорила про сцену, театр, стихи, искусство… Просто не знаешь, насколько жизнь прекрасна! Ты была когда-нибудь на берегу океана? — Волна Позитива противно пищит от восторга. — Если б был я как океан маленьким… — начинает декламировать не ставший принцессой подросток. — Зачем, зачем цитаты? Да, океан это… не передать словами, что. — доктор пытается передать безграничность водного простора руками, при этом медсестра делает порывистое движение вперёд, словно готовясь схватить коллегу, если тот улетит на крыльях своего вдохновения и неловких ручищах. — Без цитат не могу. Папочка Шопенгауэр говорит, что люди на три четверти состоят из чужих мыслей, — ухмыляется и радуется тому, что братья её по несчастью в коме и издёвки останутся почти никем не замеченными. — Да что Шопенгауэр! Ты Ремарка читала? Помнишь «Триумфальную арку»? Помнишь, главный герой спасает девушку-самоубийцу—говорит о том, как борятся за жизнь тяжелобольные и… — У вас это плохо получается. Литературное воровство. Но Ремарк познакомил меня с кальвадосом, за что я, так уж и быть, ценю его труды по достоинству. Хотя, согласитесь, виски лучше. — решивший было войти в роль Марии Египетской опускается на землю. Рыжая вздрагивает. — Нет ничего в этом виски кроме названия… Поверь, в жизни столько можно сделать! — смешок лежащей, — Кроме суицида. Можно жить хотя бы ради нескольких моментов счастья, скажем… чтобы у каждого была своя «Ночь в Лиссабоне»! Ты была там? Я был. Летом, волшебной ночью, после матча. На краю земли. От счастья и дышится по-другому… — дежурный останавливается от собственной откровенности и цинизма на лице собеседницы, — ты парацетамол чем запивала? — Свежевыжатым гранатовым соком. — отвечает как само собой разумеющееся, с особенной гордостью даже. — Что?.. Хе, это чтобы красивее было? — внезапно смеётся, не замечая щекотки змееподобной женщины на его шее — поверь мне, кто-кто, а я знаю: красиво не умирают. Как Ромео и Джульетта быть не может. — Вовсе нет. Так же вкуснее… — серьёзно возмущается самоубийца и, как это пишется в книжках, вдруг, загорается желанием посвятить мужчину в тайну гранатового фреша, — Понимаете, моя вселенная будет рушиться, а я буду сидеть на детской карусели (именно на детской и именно на карусели!) и, раскрутив её до скорости света, болтать ногами, запивать таблетки гранатовым соком, выкуривать всю пачку и орать не своим голосом «перед смертью не накуришься» так, чтобы тихие сталинки просыпались возмущёнными окриками из окон. Забавно ведь? Пальцы при этом, что странно, дрожат, липкий сок смешивается со слезами, — ха! — будто не себя я убиваю, а человека… Глупо ведь? Да, так вкуснее, к тому же, я неделю не ела и нужны были углеводы… — Ты верующая? — почему-то понижает голос доктор. — Я-то? Верю в гранатовый сок, злой рок и Цоя. — Ну и бред… — Волна Позитива недовольной аморфной желтоватой жижей стекает с мужчины и расстворяется в тёплом свете мигающей лампы, — А углеводов нам для тебя хватит, — стучит кончиками пальцев, кажущихся полумёртвой художнице самыми ничем не примечательными пальцами, которые только можно представить, по баночке с расствором глюкозы. Размеренный писк аппаратуры. Интервалы чёткие, но длину определить сложно: то ли секунды, то ли минуты, то ли вся вечность. Стены в глазах девушки плавятся пломбиром на летнем солнце, двигаются, словно в кривых зеркалах. Лампочки манящими кнопками выхода нажимаются витающей по палате индивидуально неопределённой Галлюцинацией, пропадая в воронках потолка, возвращаются обратно. Комната чёрно-белым калейдоском. Умирающая с удовольствием отмечает, что жила не зря, раз научилась приносить хаос в пространство. — Разве ты не хочешь быть счастливой? — с трудом различает доктора в конфитюре головы и чертах лица, разбросанных по разным углам помещения. — Вы правы, жила бы теми моментами, которые потом так бережно память баюкает. Ними. Только ради них. А… — от боли во всём теле еле шевелит губами, но всё ещё скалится, –впрочем, тогда бы челюсти сводило от невыносимого желания пострадать. В кадре тёмный экран. Кардиограмма, давление, пульс. Отчаянный вопль аппарата. Остановка сердца.