Выходи из воды сухим

Что слёзы, что брызги разбивающихся о драккар волн, что каждое новое слово из уст Аскеладда — всё то соль, жгучая и въедливая. Торфинну давно уже не больно, ему только горько и дышать отчего-то тяжко, видимо, всё из-за этой осевшей на стенках лёгких белой солёной извести. Аскеладд ему говорит: — Ты меня не убьешь, глупый мальчишка. Торфинн молча сносит и оскорбление, и упрёк, потому что не в состоянии связать и пары слов, утопая в собственном отчаянии. Речь Аскеладда выверенная, спокойная, будто море во время штиля, усталая, бьющая точно в цель. Каждое слово отравленной стрелой взверяется в горячее лоно плоти, будто нож в мягкое масло, рассекая до самой кости, до остова былой человечности. Десять лет он без промаха ударяет по нужным точкам, взверяя за собой свинцовые тучи тоски и обиды, так, как подвластно копаться в потёмках людских душ, ему одному. Аскеладд заламывает с хрустом тонкие мальчишеские запястья, зайдя ловко за спину, прижимает к себе и шепчет жарко на ухо: — Ты — ничтожный и дурной паршивец, что не видит дальше собственного носа. Кричишь больше половины жизни о мести, а на деле и задеть меня не можешь. Ты никчёмен, Торфинн. И пока над ними угрожающе нависает угольно-синее небо, похожее на спокойную гладь ночного моря, сердце у Торфинна заходится в лихорадке. Бьётся заполошно как пойманная в сети крачка. Спросить самого себя о поразившей тело неведомой болезни до животного ужаса боязно, потому остаётся лишь трепыхаться в чужой хватке, пытаться вырваться, оборачиваться, чтобы взглядом приказать отпустить, и ощущать на себе навязчивое внимание. Ртутно-белые в отбликах лунного света глаза впиваются в черты его лица в поисках слабости, на которую можно будет надавить, которую станет запросто обернуть против него. Аскеладд его удерживает подле себя и препарирует с холодным безразличием. — Отпусти меня, плешивый ублюдок! Иначе!.. — Что иначе? Что ты мне сделаешь? Ты сейчас в моей власти. — он твёрдо чеканит слова, дыханием опаляя скулу. — Ты всегда в моей власти, мальчишка. Я могу делать с тобой, что захочу, стоит пообещать награду, как ты побежишь, виляя хвостиком, выполнять очередное задание. Как бы собачка не лаяла, а руку укусить не может. — Сука! Мразь! Подонок! Отпусти! — Только когда сам захочу. От напряжения и подзуживающего на кончиках пальцев страха становится сложнее выискивать новые варианты побега. Мысли плавятся, тело трясётся из-за неудобной позы, руки немеют, а Аскеладд как прижимал его к себе, так и прижимает, будто бы в самом деле не собираясь отпускать. Торфинн чувствует, как насквозь промок от пота, как поддался чужой воле, увяз в киселе беспомощности и нежелания что-либо предпринимать. — Каждый человек — раб собственных желаний. Ты тоже. Поводок же находится у меня. Когда ощущение чужой хватки наконец пропадает вместе с удалившимся в сторону корабля Аскеладдом, Торфинн падает на сырую землю и даёт себе время отдышаться. Впервые он явственно увидел опасность от того, кого привык считать за грязь под ногами, и проникся ей. Зябко обхватывая себя руками, Торфинн понимает, что соль на губах — это не пот, а банальные и такие неожиданные слёзы.