Выходи из воды сухим

Торфинну хочется себе горло изнутри выскребсти, клинок по гланды засунуть, чтобы ни звука не издавать, чтобы не срываться и не спотыкаться на чужом имени. Эта привычка — вредная, мерзкая, частая — раздражает похуже, чем сама её причина. Губы заранее раскрываются, стоит только подумать о нём. Об Аскеладде. Навязчивая потребность произнести его имя выжигает кислотой последние крохи гордости, оставшиеся по истечению десятка лет, да и те почти теряются, утопая в привязанности, которая стальными канатами извивается вокруг запястий и не даёт направить оружие. Торфинн себя ненавидит за это столь же сильно, сколь и Аскеладда, а может, даже больше. Он толком и не знает, что это за чувство, лишь звериным чутьем ощущает, как глубоко оно в нём засело, почти извело и душу вынуло. Пальцами бы зарыться сейчас в чужие волосы, но Торфинн может позволить себе лишь сжать рукоять клинка покрепче, чтобы уж точно не отпустить и не поступиться с принципами. Убить. Аскеладда надо убить. Аскеладда надо убить? По спине пробегают мурашки, когда Торфинн замечает на себе пристальный взгляд. Голубые глаза остро, словно глыбы весеннего льда, впиваются в него и будто бы видят насквозь, потроша израненное собственными терзаниями нутро. Будто бы Аскеладд знает. Хотя по его наглой ухмылке и самодовольному прищуру и так ясно, что да, долбанный старик в курсе. У него ведь тоже есть чутьё, только немного иное, на людей, а не на опасность. Копаться в ком-то другом ему привычнее, выходит почти что играюче, и жалости по сгубленному сердцу нет. Аскеладду прочие безразличны. Аскеладду до самого Торфинна дела нет. Только садистское любопытство. «А насколько тебя хватит?» Его хватает ровно до того момента, пока Кнуд не отнимает такую дорогую и одиннадцать лет как ему одному, Торфинну, обещанную жизнь.