Выходи из воды сухим

Аскеладду не то, чтобы абсолютно всё равно, скорее уж, поверхностно-заинтересовано-заебанно. Это когда ему не влом спросить, как себя Торфинн чувствует, но вот копаться в причинно-следственном уже не хочется, уже лишнее и такое же мерзкое, как залезть грязной рукой по локоть в открытую рану. С Торфинном в принципе всегда так: нет у него соскребающегося заскорузлого, всё всегда свежее, будто живое, подвижное, несмотря на прошедшие пять, семь, десять лет. Одиннадцать. Да, у них с Аскеладдом одиннадцать. И счёт тоже один-один. И каждый из них по жизни один. СПГС как мелкая слабость, как забившийся в ботинок камешек, заёбывает, пускай и позволяет ощутить себя полновесно существующим где-то средь оголтелой своры, по ошибке названной Мафией. В особо хуевые дни кто-то обязательно пиздливо брякает, что они _семья_, чем бесит в первую очередь Торфинна, во вторую Аскеладда, в третью — снова Торфинна, потому что тот — вспыльчивый и неотходчивый (а ещё мстительный, злопамятный, красивый, блядь, какой же он красивый). Между ними ничего нет, к вящему ужасу обоих. Ни взаимопонимания, ни поддержки, ни любви до гроба, нет-нет-нет. Даже не целуются, если, конечно, отсос не считается. Тогда да. Тогда Торфинн охочий до ласки и романтичный. А Аскеладд в таком случае самый участливый, заботливый и небезразличный. Но. Не то чтобы. Их не связывает ни романтика, ни долгие разговоры по ночам, ни разбитое пополам молчание, ни-че-го, кроме усталого бесцветного «как ты?» и ответной просьбы закрыть рот и не лезть не в своё дело. Торфинн сам по себе, Аскеладд — тоже. Один-один. Проигрывают в равной степени _оба_.