Полет Ласточки

      Рука перестала болеть на следующий же день, но Цири продолжала носить повязку. На все её уверения, что всё прошло, чародейка лишь снисходительно качала головой, а на любые вопросы о состоянии Лютика предпочитала загадочно отмалчиваться. И девочке подобное отношение к ней совсем не нравилось. Йеннифэр была сложной. Снисхождение переходило в сочувствие и сопереживание, но забота её не знала меры. В один момент Цири слышала в её голосе понимание, а иной раз чародейка позволяла себе говорить с ней, словно с маленькой наивной девочкой. Лютик никогда так не делал. Он с самого начала общался с ней, как со взрослой. — Я так и не услышала, что с ним? Вы не пускаете меня не то, что в его комнату, даже в его крыло! Я по лицу Геральта вижу, что с ним всё не так плохо, как я боялась! Так почему? — Ему крепко досталось, поэтому немудрено, что восстановление требует времени. — Разве он настолько плох, что мне даже его увидеть нельзя?       Цири горячо возмутилась. Она не спала целую ночь: сначала ждала возвращения Геральта, надеясь на то, что он сумеет спасти Лютика, а затем от тревожных снов, которые преследовали её до самого рассвета. Это первая ночь без него за два месяца, и девочка чувствовала себя как никогда одинокой. — У него несколько довольно серьёзных травм, которые могли бы обернуться двумя месяцами лечения, если бы не его отличная переносимость магических компонентов. — А что, бывает плохая? — Разумеется, Цирилла, аллергию никто не отменял.       Цири растерялась, с опаской окинула взглядом комнату, окно. Сделала глубокий вдох и мягко поправила: — Не называйте меня так. У меня теперь новое имя — Веена. Просто… так спокойнее!       Йеннифэр кивнула и уточнила: — Его почерк, я правильно понимаю? — и, не дожидаясь ответа, хмыкнула, — Ну, конечно, могла бы догадаться. Это ещё с Розрога было очевидно! — Что очевидно? — Что он тщательно поработает над твоей легендой. Признаю, в этом ему нет равных.       Цири кивнула со всей осторожностью, боясь показать чародейке, как сильно она права. — Знаешь, Веена, как мы все переживали за тебя? С того дня, как Цинтра пала, о тебе ничего не было слышно. Раскопать правду под горой слухов и домыслов было почти невозможно. Мы знали только одно: ты жива. Геральт это чувствовал. — Предназначение?       Она улыбнулась: — Да, но вот где ты и что с тобой, он сказать не мог. И когда мы уже почти отчаялись, появляется весть о смерти Лютика. Ты ведь понимаешь, что Геральт просто не мог не поехать туда? Так и вышло. — И вы быстро поняли, что настоящий Лютик жив! Конечно же, вы это поняли!       Йеннифэр придвинулась ближе и заглянула Цири в глаза: — Разумеется, Геральт сразу же успокоился, когда смог распознать ложность слуха. Ну, а я не успокоилась, пока не узнала, что конкретно там случилось. Да и тогда не успокоилась. Стоило только увидеть тебя, как…       Цири нахмурилась и перебила: — А как вы могли меня увидеть? — Я не только мысли читать могу, девочка. Особенно если глубоко погрузиться в чей-нибудь разум. — Насколько глубоко нужно погрузиться? — Достаточно.       Этот скупой ответ Йеннифэр многого сказать не мог, но всё остальное: её взгляд, поза, характер движений — были гораздо более красноречивы. Цири безошибочно прочитала ответ. Она замолчала и посмотрела на чародейку совсем другим взглядом.       Цири знала, кто она. Любовь всей жизни Геральта. И справедливо полагала, что та будет души не чаять в нём. И так и было. Она видела эти чувства, эту связь. Но видела она и то, что её забота о Геральте проявляется в основном через беспокойство за Лютика. За того, кто тоже Геральту небезразличен. Цири это ясно видела. — Сколько времени потребуется для его полного излечения?       Йеннифэр устало вздохнула: — Я не располагаю такой информацией. — Ровно столько, сколько займёт их примирение, я полагаю? — Цири внимательно следила за её реакцией. И она не заставила себя долго ждать.       Изумлённый фиалковый взгляд подтвердил её догадку. Цири довольно улыбнулась. — Как? Как ты… — Вы хотите того же, что и я: чтобы они были вместе. Всё просто! Честным путём добиться этого сложно, поэтому проще удерживать его в постели, пока у них всё не получится.       Йеннифэр поперхнулась воздухом. Моргнула раз. Второй. И только теперь до неё дошёл тот смысл, который подразумевала Цири. — П-пожалуй, так и есть. — Итак, с Лютиком всё понятно. А вот что с Ян… бароном де Леттенхоф? — С ним? Реальные сроки выздоровления у них совпадают. Магические компоненты он переносит не очень хорошо, но у него и рана не такая опасная. Меня больше интересует, почему ты спрашиваешь о нём?       Цири задумалась, что она имеет право говорить, а что нет. И охнула. Ничего. Нет ничего, что бы она могла сказать о нём, чтобы не затронуть чужую тайну. — Он… он… знакомый Лютика! Очень хороший знакомый! — выпалила она, чтобы прервать затянувшееся молчание. — Знакомый? — вполголоса пробормотала чародейка, обращаясь, скорее, к самой себе. Резко подняла голову, вскочила и направилась к двери. — Надо же, я совсем забыла тебя покормить. Сейчас принесу завтрак!       Цири со всем возможным спокойствием кивнула, подождала, пока за Йеннифэр закроется дверь, и прошептала: — Что делать? Пока Лютик не решится поднять тему своего прошлого, я не могу сказать о Янисе ничего. Он тоже будет молчать, потому что уважает его желание и ни за что не решится ослушаться его. То есть, у него нет уважительных причин после выздоровления остаться здесь. А лечиться ему недолго. Чёрт, что же делать? Что?       Ей снова вспомнились пугающие образы сна, но она с раздражением отмахнулась. Проблем и так предостаточно. Она просто не успевала их решать.       В голове мелькнула одна мысль, которая показалась ей единственно верной. Она кивнула самой себе и с твёрдой решимостью принялась ждать Йеннифэр.       Завтрак она проглотила быстро, всё ещё обдумывая план. Старалась не глядеть на чародейку, надеясь, что та не станет говорить о Янисе. Убедила её, что сильно хочет спать. Легла на бок и закрыла глаза, слушая, как закрывается дверь, как раздаются гулкие удаляющиеся шаги по коридору. Едва всё смолкло, Цири вскочила. Выскользнула за дверь, предусмотрительно сняв сапоги.       Она знала, куда идти. Вернее, прекрасно чувствовала, где его можно найти. Один лестничный пролёт. Другой. Она поёжилась от сквозняка, мельком оглядела полуразрушенную стену, сугробы на каменном полу. Задумалась, насколько же древняя эта крепость. Едва она дошла до нужного ей коридора, она услышала голоса. Не помня себя, юркнула в ближайшую нишу, свернувшись клубком и надеясь остаться незамеченной. — Дело осложнилось. Пока не точно, но есть у меня подозрения. — Подозрения какого рода? Только не говори, что всё планомерно летит грифону в зад!       Цири сразу поняла, кто говорит, и пригнулась ещё ниже, потому что чародейка — одно дело, а ведьмак — другое. Уж он-то вполне мог уловить её движение. Но Ламберт, если и заметил её, то виду не подал. Едва они завернули в какую-то комнату, она выскочила из своего укрытия и со всех ног понеслась по коридору, уже отыскав цель своей вылазки. Как она и думала, Геральт находился у двери. И она знала, у чьей двери он стоял. — Не самая умная идея бегать по ледяным камням без обуви, — негромко заметил он, поворачиваясь к ней. — Знаю, но этого требовала конфиденциальность. Я хотела поговорить с тобой. — Я помню, что ты моё Предназначение, и я рад, что ты сейчас жива, и что ты здесь, со мной. С нами. Я тебя не оставлю, даже не сомневайся!       Геральт протянул ей руку, и Цири крепко сжала её, обняла его, прижалась к нему. — Я так сильно хотела найти тебя! Уж точно не для того, чтобы потерять! Я хотела поговорить о вас. О тебе и Лютике.       Он пристально посмотрел в её глаза, прежде чем уточнить: — О чём конкретно ты хочешь знать? — Что ты к нему чувствуешь? — Цири решилась. — Мне важно это знать.       Геральт бросил проникновенный взгляд на дверь, его губы изобразили грустную улыбку, и прошептал: — Сильное чувство вины, желание быть с ним рядом и не расставаться больше никогда.       Сердце Цири дрогнуло. Она крепко прижалась к нему, показывая полное понимание. Мягко улыбнулась и тихо ответила: — Тогда лучше признаться ему. Сказать ровно те же слова, что ты сейчас сказал мне. Самое страшное наступает тогда, когда совсем не находится слов, а у тебя они есть! И хорошие, правильные!       Геральт вздохнул: — Одно дело сказать. Это легко. Другое дело — получить ответ. Вот то мгновение между словом и ответом и является самым страшным. — Даже для тебя? — Бой с десятью чудовищами менее волнительный. — Поговори с ним. Поверь мне, это всё, что нужно.       Цири крепко сжала тёплую и немного грубую ладонь Геральта, всем своим видом вселяя в него уверенность. — Я помогу тебе! Это меньшее, чем я могу отплатить ему за всё, что он сделал для меня!       Вдруг он бросил взгляд на дверь. Зрачки его слегка дрогнули и расширились. Цири заметила и встрепенулась: — Что? Что там? — Проснулся.       Она тут же решила оставить их наедине, ощущая себя в тот момент лишней. Если уж Геральт так реагирует на изменившееся дыхание, то чувства его намного сильнее, чем она предполагала. Им предстоит долгий и сложный разговор. И она не знала, к чему они могут прийти. Цири в отчаянии задумалась, поднимала ли она эту тему с Лютиком, достаточно ли она говорила с ним об этом. С Геральтом было проще, так как он хотя бы не бежал от беседы. Лютика надо было убеждать в самой необходимости разговора. — Почему я не зашла к нему раньше? — бубнила она про себя, бредя по гулкому коридору, — Поймёт ли он, что ему сейчас не стоит отталкивать? — Можно? — Входи, разумеется! Я же знаю, что ты под дверью. Невежливо заставлять ждать.       Лютик сидел, подложив подушку к изголовью. Первое, что заметил Геральт — серьёзное выражение лица, без тени улыбки. Второе — решительный настрой. Под которым засели глубокая тень сомнения и растерянность. Он резким движением убрал волосы с лица, словно они ему мешали. Дальше руки полетели вниз, пальцы застучали по колену, не в силах найти себе покой.       Лютик откашлялся и негромко начал: — Я догадываюсь, что ты ожидаешь от этой беседы. Ответов на вопросы, коих у тебя накопилось множество. Я это прекрасно понимаю, уже отчасти проходил через подобное. И, знаешь, я даже не знаю, с чего стоит начать! Ну вот что следует говорить в таких случаях?       Он беспомощно всплеснул руками и горько усмехнулся: — Знаю, ведь это неуважительно по отношению к тебе. Я назначил встречу, беседу, значит, ты вправе ожидать от меня большего! Хотя бы понимание предмета разговора. И вот сейчас я…       Геральт возразил с лёгкой улыбкой, чтобы его успокоить: — Я ожидаю от тебя только то, что ты сочтёшь нужным мне сказать. Я не тешу себя надеждами и иллюзиями, знаю, что встреча проходит не по твоему плану. Условия изменились, мы ещё можем попробовать… но решать тебе.       Лютик вздохнул с видимым облегчением: — Да, ты прав. Решать мне… тогда… может, начать с извинений?       Геральт готовился к этому, но всё равно слова прозвучали для него неожиданно. Он пожал плечами: — Как скажешь.       И не успел начать, как Лютик продолжил: — Я должен извиниться за очень многое, Геральт! Хотя бы за Цири. Я выбрал плохой путь, я допустил её ранение! Ты вправе меня ненавидеть за это. Да хотя бы за то, что привёл её к тебе. Помнил ведь твоё отношение к Предназначению, и всё равно снова ослушался!       Лютик притих, услышав в голосе Геральта удивление и смятение: — Ты извиняешься за то, что спас её? Мысли о том, что с ней стало бы, если бы не ты, приводят меня в ужас быстрее любого монстра. Она — моё Предназначение, и ты рисковал ради меня своей жизнью! Не в первый раз. — Я заставил вас переживать, когда отправил её к вам одну. — Тебя тогда едва не убили! Давай, ты не будешь придумывать себе преступления?       Лютик раздраженно повысил голос: — Во мне явно говорит чувство вины, и это не просто так! Я должен извиниться. За всё! Даже если явной провинности нет. Значит, за мелкие. Прости за почти три года, что я тебя игнорировал. Проблему можно было разрешить гораздо быстрее, чем оставлять тебя в неведении. — Это время только пошло нам на пользу, не так ли? Я понял, как много ты значил для меня. И понял, что не хочу повторения.       С каждым словом Геральт делал небольшие шаги навстречу, внимательно считывая его реакцию, готовый отступить, если Лютику станет неудобно. Но Лютик или не замечал сокращения расстояния между ними, или не возражал. Геральт уже подошёл к кровати, а Лютик просто осторожно подтянул ноги к себе и указал жестом на свободное место. — Это всё так глупо! Ведь знаю же, что… а всё равно должен извиниться! У меня просто сердце не на месте!       Геральт терпеливо выждал окончания тирады, после чего самым примирительным тоном протянул: — Если тебе от этого будет легче, делай. Я принимаю извинения в любом виде.       Увидев, что Геральт всё ещё стоит, Лютик красноречиво похлопал по свободному месту рядом с собой. Их взгляды встретились, и только сейчас он осознал всю двусмысленность своего предложения. Он не смог сдержаться, и заливистый хохот пролетел по этажу. От смущения щёки его заалели. В глазах Геральта смущение тоже было очень заметно, хотя лицо его осталось таким же. Тем не менее, он сел и неловко улыбнулся.       Лютик отсмеялся и попытался всё замять: — Извини меня, прошу! Только не принимай за свой счёт, ладно? Последнее, что я бы хотел, так это задеть тебя!       Лютик несильно сжал его руку. Уголки его губ изобразили улыбку. Волнение его возрастало с каждым мгновением, но во всех движениях Геральта, в его взгляде читалось спокойствие. Он чувствовал некую поддержку. Он не один. — С чего ты бы хотел начать?       Геральт слегка задумался: — Помнишь нашу первую встречу? В Гулете? Ты тогда назвался Лютиком, и в течение всех этих лет назывался только так. Но всё же скажи, как тебя зовут! — он с интересом заглянул в его глаза, — Это странно, знать тебя столько лет. Думать, что знать. В те почти три года разлуки я узнал о тебе больше, чем за годы дружбы. — Прости, я знаю, что… — Ты знаешь всё обо мне, а я о тебе? Как вообще можно было не заметить твою шпионскую деятельность?       Лютик охнул и покраснел: — От-откуда ты… эт-то знаешь? — Случайно выяснилось, буквально месяц назад. Йен пересеклась парой слов с коллегой из Редании… — С Филиппой? О, нет, только не это! Она всё врёт! Ну, большую часть. — Да ну? Разве? Количество шрамов на твоём теле говорят об обратном. — А ты как? Ну, когда только узнал про это. Что ты подумал? Про меня, про всё это? — Сказать, что это очень неожиданное известие для нас — для меня и Йен — ничего не сказать. Я думал о том, сколько раз ты мог погибнуть на этой работе. И мне ни слова! — Прости меня, я… — Я понимаю, ты меня не считал другом как таковым… — Считал! Я не говорил тебе, потому что… боялся. Мне нравилась наша дружба, я не хотел её терять и как-то менять. Я помнил твоё отношение к шпионам… — Но не к тебе. После всего, что ты сделал для меня, тебе нужно очень сильно постараться, чтобы изменить моё к тебе отношение.       Эти слова ободрили Лютика, но он задумался: если он выложит ему свою историю, всю, с теми деталями, которые он великодушно не раскрывал брату, опасаясь его реакции, то хватит ли этого на то, чтобы мнение Геральта изменилось? Или пошатнулось? Геральт подразумевает, что примет абсолютно всё, что услышит. Ложь. Это он так думает. Всегда есть предел. Предел возможного. И у Геральта он тоже есть, как бы он там ни считал. Но Лютик решился. — Да, я прекрасно помню тот день в Гулете. Точнее, утро, когда тебя встретил.       Геральт хмыкнул: — Не утро. Я заметил.       Лицо Лютика вытянулось от понимания, и он робко уточнил: — Ты про первое знакомство? — Про самое первое.       Геральт улыбнулся воспоминанию. С того дня прошло почти пятнадцать лет, но память его запечатлела ярко и надолго. Эта встреча изменила всё.       Геральт не склонен привыкать к чему-либо. Он ведьмак. Ему можно привыкать к запаху крови. К звону меча. К воплю монстра. К азарту битвы. К звону монет. К бесконечной дороге. К косым взглядам. К ненавистным взглядам. К презрительным взглядам. К скупым заказчикам. К ограниченным невеждам. К перешёптываниям за спиной: «Вот он! Мясник из Блавикена!» К издевательским усмешкам трактирщиков, мол свободных комнат нет. Геральт долгие годы привыкал к этим проявлениям. И привык.       Пока однажды не зашёл удачно в один трактир в Гулете. Мальчишка-бард выглядел так, словно сбежал из дома с отцовской лютней. Он выглядел на пятнадцать.       Геральт понятия не имел, почему обратил внимание на него. Обычный человек, как и все собравшиеся здесь. Только с лютней. И для пятнадцати лет довольно недурно играет. И поёт. И, как Геральт тоже заметил, довольно много пьёт. Для ребёнка слишком много. Он хмыкнул. Все подростки такие. Парнишку накроет быстро. В таком возрасте никто не умеет пить. Но парня не крыло. В нём было уже, по примерным подсчётам Геральта, четыре бутылки третогорского эля и полбутылки туссентского. И парень не выглядел так, словно решал, упасть ли ему в лужу или кусты. Наоборот, он взял ещё одну бутылку туссентского и осматривал трактир. Их взгляды встретились. Очень яркие, пронзительные, голубые глаза. Такой голубизны Геральт не видел никогда. За его стол парень пригласил себя сам:  — Не против? Свободных не заметил.       Геральт указал рукой вокруг, на множество пустых столиков.  — За ними тоже ведьмаки? — он фыркнул. — Вот это скрытность! Он уселся.  — Тебе лет-то сколько? Родители знают, где тебя искать?  — Восемнадцать, а что? Хочу пить, и пью. Хочу петь, и пою. А родители далеко.       Настырность парня Геральту не понравилась.  — И где учишься, восемнадцатилетняя пьянь?  — Оксенфуртская академия. Первый год закончил. Сейчас изучаю Континент.       Странствующий студент. Пьяный странствующий студент. Первый человек, рискнувший подойти и заговорить с ведьмаком. Геральт равнодушно смотрел на него. Это он сейчас такой. В нём говорят эль и вино. Был бы трезв, не подошёл бы никогда. — Я слышал о вас. Вас, вроде бы, Блавикен не выносит!       Теперь это так называется?       Геральт больше ничего ему не ответил. Он откинулся на стуле и стал ждать, когда за ним придёт кто-нибудь из родни. Ему он не поверил.       Парень снова пополнял быстро пустевшие бутылки и не спешил терять сознание от выпитого. И никто за ним не приходил. Геральт думал, что скоро последует обязательная пьяная история, которую человек рассказывает, только добившись определённой кондиции. Но парень против воли снова его удивил. Он пил и пьянел молча. Он умел это делать.       Это была его встреча с Лютиком. Самая первая. Он тогда ушёл, оставив подростка одного. Как он тогда думал. На следующий день он с самого утра распевал песни в той же таверне. Без следов тяжёлой ночи или хотя бы похмелья. Легко и непринуждённо улыбался и пел. Вчерашняя пьянка даже на голосе никак не сказалась. Геральт против воли испытал к нему уважение. Тут же подавил. Парень снова посмотрел на него. Геральт увидел удивление и интерес. Странная смесь. И в душе Геральта эта смесь отозвалась неким эхом. Он испытал от этого взгляда множество эмоций, которые не смог разобрать. Но это не оставило его равнодушным. Эта смесь доставила ему раздражение.  — Мне нравится, что ты просто хандришь в углу!       Геральт поднял на него хмурый взгляд. Парень вчера сильно напился. Так сильно, что уже забыл его.       Именно таким было его знакомство с ним. Лютику действительно было восемнадцать.       И если Геральт был уверен, что он ничего не помнит, то после встречи с королём эльфов тот хмыкнул и повернулся к нему:  — То есть со второго взгляда? Я запомню!       Он ошибся. Сильно ошибся. — Кстати, у тебя же день рождения был! Поздравляю тебя! Восемнадцатое января, я помню.       Лютик смутился и начал медленно и осторожно: — Геральт, эм-м-м… Как тебе сказать… Ты ничего не пропустил! Мой день рождения только будет. Летом. — То есть… как? Ты хочешь сказать, что… Но почему? Что я вообще знаю о тебе? И что из этого вообще правда? — Из-за дурацкого недоразумения я полностью изменил себя, свои взгляды на жизнь, на место в мире… Когда я решил, кем стану, тогда и появился Лютик. А восемнадцатое января — день его рождения. Так что, когда ты меня спрашивал, я не врал. Я же тогда был Лютиком. — А кем ты был тогда? И сколько тебе на самом деле лет? — Мне тридцать три года будет летом, так что разница в возрасте некритична, всего каких-то полгода. Я был тупым подростком, ничего удивительного. — Ты мне назовёшь своё имя? Как звали того тупого подростка, как ты выразился? — Его звали Ан. Большинство его звали так. — А полное имя у этого Ана есть? — Есть, но это уже совсем смешно. — Пока ты мне не скажешь, я не смогу осознать всю весёлость. — Юлиан Альфред Панкрац, виконт де Леттенхоф. Да, я, оказывается, не из низов вышел.       На долгое мгновение Геральт разучился дышать. Сердце поднялось к горлу и застучало со страшной силой. Осознание приходило постепенно. Лютик усмехнулся: — Виконт, а титулом не пользуюсь. Мечом не машу, а играю на лютне. Связал жизнь с ведьмаком. Я делаю всё то, что не пожелал бы мне отец! Я же говорю, смешно всё это. — Так ты Юлиан? Леттенхоф? Но… Как это? Там внизу… Барон… Там твой брат! Он здесь, он… — Я знаю. И он знает! Мы недавно снова обрели друг друга, а мне всё порой кажется, что это обман. Что я открою глаза, а его нет, что мне привиделось, что я под чем-то и вижу радужные сны… Так непривычно снова чувствовать себя Юлианом… чувствовать себя братом.       Тут до Лютика начинает доходить. Он подозрительно щурится: — Ты что-то взволнован. Но почему? Неужели тот факт, что я виконт, тебя так удивил? Но это же ничего не меняет! Я по-прежнему Лютик, хоть и немного Юлиан, но я всё тот же… — Я знаю твою историю, Юлиан. Оттуда и эмоции. Как ты… Выжил вообще? Чем жил? — Откуда ты знаешь? — От Йен, а она от барона. Тебе объяснить, каким образом всё получилось? — Я знаю. Он искал меня. А я бежал от любого упоминания о прошлом. Мне казалось, что ничего не кончилось, что он меня ждёт, что моё поражение будет ему только в радость… Я хотел выжить. Я хотел победить. А потом брат рассказал, что он мёртв, что он проиграл! Это так приятно! Знать, что он в земле, а я — нет, что в итоге он казнён, а я — нет… Что он лишился всех званий и наград, чести, титула, а я сохранил… Всё ещё сложно поверить. Что Янис есть у меня, не у него! — Ты про того урода? Погоди, чего? — Ну да, о нём. Он утверждал, что мне не выжить, если я его ослушаюсь. Он слишком многого хотел, я тебе так скажу. Приятно, что теперь его хотелки удовлетворяют гули. Надеюсь, он не жалуется. Хотя плевать. Лучшего он не заслужил........ Так, стоп. Что именно ты знаешь? — Что и твой брат тогда. Лишь факты. Ты работал на него против воли, был осуждён и едва не убит. Он попользовался тобой и бросил за решётку… — Нет. Однозначно нет. Не было такого! — Ты полтора месяца провёл в камере смертников? — Да, разумеется. Потом сбежал, чтобы не видеть его морду. Я в состоянии сам планировать свою смерть. И я решил, что ещё не время. — Это факты. А вот что было между? Между этими событиями что-то было, такие поступки не совершаются из ничего. Было ли что-то… — Что могло сподвигнуть его на разрушение моей семьи? Сомневаюсь. Для этого нужна истинная ненависть, которую он не испытывал. Ему всегда были рады. В доме он был желанный гость. Наши семьи были равны, если не по статусу, то по влиянию. Завидовать было нечему. — Он ненавидел не семью, а твоего брата. Он сделал всё, чтобы причинить ему как можно больше боли!       Лютик потупил голову, словно что-то вспомнил. Поджал губы, нахмурился. Тяжело вздохнул. Усмехнулся. Резко отмахнулся: — Что бы там ни было, он просчитался. Да и хрен с ним! Сдох и ладно. Я бы предпочёл о нём даже не вспоминать. А то много чести для такого выродка. — Ладно, хрен с ним. Тебе было пятнадцать тогда. В Академию ты поступил в… — Семнадцать. Только после первого курса мне исполнилось восемнадцать. — Чем ты жил в период с побега до поступления? У беспризорных детей и подростков, вынужденных бродяжничать, есть немного способов выжить. Или стоять на дорогах, или попрошайничество.       Геральт нахмурился: — Прошу, скажи, что второе. — Я пробовал всё. Но получилось по-другому. Когда надоело попрошайничать, потому что получал сущие гроши, а зима близилась, я понял, что не смогу её пережить. Тогда пришлось вставать на дорогу.       Геральт приобнял его за плечо, успокаивая, хотя внутри всё клокотало и разрывалось в клочья. — Я познакомился с девочками, они все были взрослыми. Они сказали мне, что никаких клиентов, пока я не познакомлюсь с Мамой, с держательницей заведения. Ну, я и ждал. Она запретила мне стоять. Мама Роза — просто святая женщина! Она дала мне другую работу. Сказала, что если узнает, что у меня был хоть один клиент, то убьёт того клиента, не глядя и не разбираясь.       Сердце Геральта успокоилось. При единой мысли о том, что ему в таком возрасте пришлось бы заниматься подобными вещами, становилось больно. Но вот он хмурится: — Если она тебя взяла, но работать не дала, то что ты там делал? — У неё был не просто бордель, а она сама — не просто владелица. Это был Дом, а она — Мама. Та «Колыбель сладострастника» была убежищем для всех, кто оказался в трудном положении. Мы жили, как семья. Работали только по согласию и по достижении зрелого возраста. У неё с этим было строго. Более старшие были жрецами и жрицами любви, более младшие работали на кухне или с лошадьми. Я работал координатором. Если клиента что-то не устраивало, или у него были определённые пожелания, я подбирал ему девочку или мальчика, которые готовы были удовлетворить те потребности. А в случае конфликтов я, разумеется, принимал сторону девочек и мальчиков. Они будут делать только то, что считают для себя приемлемым, а не удовлетворять все извращения и прочие хотелки. Я считал, да и сейчас продолжаю считать, что я всё правильно делал. — Сколько же говна ты повидал? — Достаточно. Там работали все. Люди, эльфы, полуэльфы, краснолюды. Мы были богаты на расы. И всех всё устраивало. Клиенты не жаловались, наоборот, охотно принимали. Я даже не понял, как всё это закончилось. В один день начались беспорядки и погромы. Толпа вооружённых людей не оставила от Дома ничего. Одни обломки и обезображенные тела. Пришлось снова шататься по дорогам, но уже с одеждой и деньгами. И опытом. Знаешь, я тогда был в шаге от того, чтобы послать лесом всю цивилизацию, людскую и не только. Столько дерьма, увиденного и испытанного, оставляют свой след. Пришлось заново учиться любить. — Ты был совсем один… В том самом возрасте, когда люди не знают, чего хотят и только начинают выбирать свой путь. — Да, я почти сдался. Но тогда мне вспомнились его слова. Если я сдамся, то он окажется прав. Я трус и слабак, не способный ни на что. Ничто меня так не мотивировало на жизнь! — Ты решил жить назло ему? — Поначалу да. Но потом я о нём даже и не вспоминал. Со временем мне не нужно было воспроизводить его слова для желания увидеть завтрашний день. — Когда я увидел тебя, ты был совсем другим… — Работа над собой. Я тогда уже стал Лютиком, поэтому и вёл себя иначе. Лютик не запуганный ребёнок, это символ свободы и жизни. Он вольный бард, неунывающий менестрель. Ему нужна другая жизнь, другая личность, всё другое. — И я ничего этого не знал… — Я привык, что мои проблемы — это мои проблемы. Я всегда оставался с ними один на один. Мне было бы неловко грузить тебя. У тебя же есть свои проблемы. К чему это перекладывание ответственности?       Лютик сидел с коленями, подтянутыми к животу, но после слов Геральта опустил их. Последняя воображаемая стена спала. Точка невозврата достигнута. Он это чувствовал. Сердце подхватило рваный ритм. — Это называется искренность. Она строится на доверии. Но я всё ещё не понимаю. Я доверяю тебе жизнь, и ты это знаешь. И ты, я помню, доверял мне свою жизнь. Но при этом ты вникаешь во всё, что творится в моей душе и помогаешь, после разговоров с тобой на сердце становится легко и приятно, но сам ты копишь всю боль в себе и не просишь помощи. Ты доверяешь мне жизнь, но не доверяешь душу, в то время как я весь твой.       Лютик бросил на Геральта совсем другой взгляд, от которого по коже пробежали мурашки. Геральт не смог оторваться от столь дорогих и родных глаз. Тонкие руки обхватили его спину, а тело приникло к широкой груди. Он обнял Лютика прежде, чем осознал это. Шумно выдохнул. После стольких лет это именно то, что ему нужно. Видеть его, слышать его, касаться его, чувствовать его дыхание, тепло его тела — о большем он и мечтать не смеет! А если закрыть глаза, то ощущения будут лишь острее: запах, ставший ему уже родным, который он везде узнает; до боли знакомый стук сердца, за проведённые годы въевшийся в память. Сквозь сердцебиение и слегка учащённое дыхание в его сознание пробился осторожный шёпот: — Я тоже, Геральт!       Когда до него дошёл смысл сказанного, он застыл. Нехотя отстранился, хотя из рук его не выпустил, с волнением и трепетом ответил на робкий взгляд: — Я знаю, Юлиан!       Лютик прерывисто выдохнул, не сводя с него широко раскрытых глаз. Тихо попросил: — Скажи ещё раз!       Геральт с улыбкой повторил: — Я люблю тебя, Юлиан!       Уголки его тонких губ дрогнули, а глаза внезапно стали огромными. Безупречно голубое небо сменилось глубокой синью, перед притягательностью которой невозможно было устоять. Он и не пытался. Янтарь вспыхнул золотом и утонул в той синеве. В живой, жаркой и столь желанной синеве.       Отстраняться никто не хотел, наоборот, каждый стремился растянуть то счастливое мгновение. Руки были в движении, оглаживая предплечья, плечи, спины. В головах и в сердцах стучала одна мысль, одно желание: ближе. Ближе. Ближе.       Внезапно Лютик вскрикнул и обхватил больную ногу. Геральт бросил виноватый, сконфуженный взгляд и осмотрел рану. Облегчённо вздохнул: — Швы не разошлись. Это хорошо. Прости меня! Последнее, чего бы я хотел, так это причинить тебе боль!       Лютик шикнул и с чистым сердцем улыбнулся: — Дай мне две чёртовы минуты, и я буду в порядке! — Что ж, у тебя будет гораздо больше двух минут. Тебе хватит? — Мне того, что есть, уже хватает. Я даже думать не смел об этом! — Я тоже думал, что достиг предела возможного. — Ничего, Геральт, у нас впереди полно времени на изучение истинного предела возможного! — Я знаю, Юлиан!