Say my name

....except you loving me. Парень прижимает к груди стопку учебников. Под слоем бледной кожи, в неаккуратной клетке из собственных костей, до жути хрупких, птичкой бьется его сердце. Такое же сочащееся как вишневые губы Моники Сандерс. Эдди откидывает голову, не больно толкаясь затылком об школьный шкафчик. Пара младшеклассниц обеспокоенно оглянулись на это лишнее телодвижение, но Каспрбак на них не смотрит. Он смотрит как футболка приподнимается, если он вытягивает руки выше. Неважно зачем - имитация баскетбольного броска или оттягивание густой пены волос. Эдди все равно. Пареньку с именем детсадовца, острыми коленками и раздражающими кофтами на пастельные рубашки, обязательно - чтоб было видно воротник, все равно. Его передергивает, берет судорогой от копчика до мочки левого уха. Каспбрак залетает в уборную, мельком убедившись, что один - нервно копошится в рюкзаке, извлекает одолженную сигарету и отцовскую зажигалку. Малыш затягивается так сильно, что никотин отчаянно бьет в ямку на шее, а тупая боль - сигнал отвержения организмом табака - кочует с низа лопаток и до ключиц. Он называл его малышом неделю назад. Ровно 7 суток назад, в прошлое, то, что Ричи дал от себя, как щедрый подарок, будто осчастлививший Каспбрака. Сделавший в сотни раз больнее. Эдди, сцепив зубы, прикусывает сигарету. Она крошиться прямо в руках, не в таких изящных, как у него , а пепел туманом кружит над грязной плиткой, обжигает пальцы. Малыш провожает его взглядом. Чертов Тозиер обжег ему душу и оставил догорать в одиночестве, опустошенным и не претендующим ни на что. Но раны прижжены не до конца - чтобы смерть от них, и без того медленная, была еще мучительнее. Эдди жмурится, пока легкий ветерок из приоткрытого окна контрастирует со следами горячих поцелуев по замерзшему телу. Следы горят. Эдди горит, а все потому что огонь быстро перекидывается с предмета на другой. А огонь - это Ричи. Душевая парует, мальчику душно, но холодный жар этих пальцев метит шею, предплечья, низ живота. Тозиер избирателен. Резок. Настойчив. Терпелив. Мягок. Нет. Да. Эдди задыхается от Ричи. От ощущения его тела, присутствия, осязания. От хриплого: "Малыш, глубже," ради которого детка готова на любые изощрения, все причуды хозяина. Тозиер даже ведь не выбирал это. Просто слабый мальчик хотел быть любим не там. Ричи берет за волосы и отводит голову малыша под струю душа. Тому заливает глаза и нос, а теплая вода, почти горячая, по ощущениям - кровь. Закрытые глаза вообще очень многое меняют. Вот Тозиер не прогибает его под себя, а вытягивает из пропасти. Спаситель марает руки золотого мальчика, и больно от того, что нет физического воздействия - Ричи ломает, не прикасаясь и возвращает на место позвонки сосущими поцелуями по рукам. Каспбрак купается в крови - они в душе с Ричи Тозиером. Кровькровькровькровь. Они мокрые от крови. Та начинает сворачиваться и липнуть - тогда Эдди открывает глаза и убеждается в стерильности процесса, все тот же душ, светлая кабина и проточная вода. — Спасибо, куколка. Ричи подмигивает, как американская мечта, пока новая кукла принимает произошедшее. Новая на полке Тозиера равняется старой. Владелец ведь уже раскрыл коробку, а второй раз не играют, так и заскучать можно. Из Эдди вытекает его сперма. И ощущение вкуса на языке умоляет сосредоточиться. Ричи - это абрикосы и ванильная кола, горячие угли и ощущение дежавю от всего, что делает он. Слезы скатываются по белым щекам с определенным ритмом. Ударяясь о пол жемчужинами, мешаются с сигаретным пеплом. Каспбрак хочет умереть, чтобы не чувствовать этого. Смех Тозиера, нужный, с каждой секундой больше расцарапывающий Эдди внутренности. Широкой ладонью, ладонью Ричи, сжимает каждый орган, выпуская все соки, кровь и лимфу. Лишь бы не слышать. Ричи смеется перед тем, как открыть воду, подсев к расстроенному Эдди на пол душевой кабины. Его появление толкает в пропасть. Со страховкой, это же он. Неисправной, сломанной страховкой - так по-тозиеровски. Каспбрак вспоминает прекрасные руки и жмурится. Под веками полосы и мраморные блики, но образ не исчезает. Малыш кричит, подрезая гул школьного звонка. Следы ладоней над бедренными косточками, по лабиринту ребер горят, выпуская черный дым. Перекрывают созвездия родинок на теле. Та, которую Ричи обвел трижды большим пальцем, над верхней губой, печет, будто прижженая сигаретой. Как Ричи придерживает смертельную палочку одними губами, едва касаясь парапета около дверей школы. Или как пышные полумесяцы губ Тозиера обхватывают каждый пальчик Эдди. Ласкают, нежно обволакивают, как туман проникает в персиковый рассвет, а затем прикусывает острыми зубами. Вот бы он обратил его, как вампир, и Каспбрак забыл бы всё, что было "до". Наверно, до того вечера на кафельном полу, когда кипящие струи били его тело, а непоправимый урон всему остальному нанес сам Тозиер. Эдди, наверное, давно мертв. Иначе почему Ричи его не замечает больше? Малыш вдыхает глубже и подтирает струйку крови с уголка рта. Укус Тозиера, которому Эдди намеренно не давал зажить вот уже 7 дней. Сердце Каспбрака не обуглено, а скорее разварено, как передержанное в печи яблоко. Сдобренное медом и сладкое, чтобы Ричи мог с минутным, хотя бы секундным удовольствием выпить кровь, перекачанную им. Присыпанное корицей - пахнет отчаяньем. Крупицы сахара усугубляют, подчеркивают горечь. Продал бы душу за взгляд Тозиера, но тот ее уже выпил. Залпом, оставив пустую оболочку. Малыш смотрит в зеркало слишком пристально, а хотел бы смотреть в глаза Ричи, как тогда. Кровь по рубину его огранки вытекла. ****