The Syntax of Things

Вода коснулась кожи Гарри. Густое облако пара окутало его с ног до головы. Он замер, не в силах шевельнуться, а в голове у него набатом били голоса. Все они твердили одно и то же, снова и снова — разве можно выразиться ещё яснее? Все хорошо, Гарри. Ничего подобного. Он должен был быть отличным ловцом. Кожу нещадно пекло — мягкие капли превращались в крохотные острые лезвия огня. Гарри зажмурился, и горячий пар поглотил его тело. Смывая шампунь, он позволил своим мыслям раствориться в пустоте, где не было места ни тревогам, ни страхам. Он подумал о Роне, который избегал его даже на тренировках и ни разу не заговорил с ним напрямую. Гарри позволил этой мысли ускользнуть, не пытаясь её удержать. Он сильнее сжал веки, отгораживаясь от всего мира и от всех терзавших его бед. Но стоило ему вновь открыть глаза, как тишину нарушил грохот двери — последний человек покинул душевую. Когда Гарри добрался до Большого зала, все уже вовсю ужинали. Гермиона встретила его неодобрительным взглядом. — У тебя волосы мокрые. Ты же простудишься! — она взмахнула палочкой, наложив на него подсушивающее заклинание, и принялась рассказывать, как прошел ее день. Сперва Гарри был искренне рад ее видеть, но Гермиона вдруг с жаром принялась обсуждать приближающийся День святого Валентина. Она в подробностях расписывала, что Рона и Лаванду в последнее время почти не видят вместе. Гарри чувствовал себя крайне неловко и с радостью бы сменил тему, но все равно продолжал понимающе кивать. Он знал: Гермионе просто необходимо выговориться, иначе она того и гляди лопнет от негодования. Отмахнувшись от мысли, что ночи в подземельях наложили на него свой мрачный отпечаток, Гарри ободряюще улыбнулся и заверил Гермиону, что всё будет в порядке. Большинство учеников уже расправились с ужином и побрели к себе в гостиные, а те, кто остался в Большом зале, не слишком пеклись о приличиях. Повсюду сбивались тесные компании, и некоторые ребята даже пересаживались за чужие столы к друзьям. Когда Когтевран почти опустел, к Гарри подошла Полумна и присела рядом. — У тебя такой же печальный вид, как у бездомного пса, — проговорила она. Гарри даже оторопел от такой обезоруживающей прямоты. — Я просто устал, — заверил он её. Улыбка не сошла с лица Полумны. — Ты уже сказала ему? — спросила она Гермиону. — Сказала что? — Что ты в опасности, — ответила Полумна. — Полумна! — Гермиона закатила глаза. — Не слушай её, Гарри, она просто… — Значит, не сказала, — разочарованно протянула Полумна. — Да в чём дело? О чём вы? — Ни о чём, Гарри, — отрезала Гермиона. — Я и сама уже не думаю, что в этом есть какой-то смысл. — Во всём есть свой смысл, — проговорила Полумна. — Иногда его совсем чуть-чуть, но это всё равно больше, чем ничего. — Э-э… ну да, — Гарри нетерпеливо повернулся к Гермионе. — Так ты мне скажешь или как? Гермиона глубоко вздохнула. — Ладно. Ты помнишь Ромильду Вейн? Гарри кивнул. — Ну да, и что? — Помнишь, как она по тебе сохла? И не только она, но и все её подружки? Гарри снова кивнул. Он рискнул бросить взгляд на учительский стол и увидел, как Снейп и Макгонагалл поднимаются со своих мест. — Так вот, несколько месяцев назад я слышала, как она болтала о том, чтобы… ну, влюбить тебя в себя. Понимаешь? С помощью зелья. Любовного напитка. Она была настроена очень решительно. Я думала, она забросила эту затею, когда… ну, в общем. Но вчера вечером в туалете я снова подслушала её разговор с какой-то девочкой. Она говорила, что… что у неё всё ещё есть планы. Гарри посмотрел на неё взглядом, в котором так и читалось: «Ты, должно быть, шутишь». Что в этом такого важного? Ромильда уже несколько месяцев к нему и не подходила. Гермиона тут же замолчала, заметив, что профессор Макгонагалл выходит из зала. — Скоро увидимся! — торопливо бросила она, вскакивая с места, и помчалась вдогонку. — Профессор! Макгонагалл посмотрела на неё сквозь свои квадратные очки и улыбнулась, когда Гермиона подбежала к ней. Гарри в замешательстве вертел в руках ложку. Ничего не понимая, он повернулся к Полумне. — Что она мне недоговаривает? — То, что расстроит тебя ещё сильнее, — невозмутимо отозвалась та. Гарри уставился на неё, онемев от изумления. Ему даже не пришлось просить её продолжать. — Помнишь тот слух, будто у тебя на груди татуировка в виде гиппогрифа? Так вот, по новому слуху, тебе совсем не нравятся девочки. А Ромильда хочет доказать, что тебе просто ещё не встретилась «та самая», — пояснила Полумна с самым безмятежным видом. Гарри уставился на неё, не в силах ни опровергнуть слухи, ни придумать хоть какую-то ложь. Ему оставалось только крепко сжать челюсти. — А по-моему, это даже мило, — продолжала Полумна. — Обо мне вот никогда ничего не говорят. Наверное, я им не настолько нравлюсь. На днях один одноклассник даже спросил, как меня зовут. Гарри плотно сжал губы, погрузившись в свои мысли. Полумна внимательно посмотрела на него, и на мгновение Гарри невольно, чисто инстинктивно, закрыл свой разум. Огромные глаза Полумны как-то странно блеснули, и Гарри сжал ложку еще крепче, чтобы унять дрожь в руках. — Этот… слух. Много народу в него верит? Полумна пожала плечами. — Полумна, — снова позвал он, сам не понимая, звучит ли его голос как приказ или как мольба. — Сколько? Полумна сочувственно коснулась его руки. — Ложь может обежать вокруг света раньше, чем правда успеет надеть ботинки, Гарри. Хотя папа говорит, что правда тоже бегает довольно шустро. Гарри согласно хмыкнул, но ничего не ответил. Мысли его неслись вскачь. Неужели он всё уже испортил? Неужели поздно что-то исправлять? Он прекрасно знал, что в мире думают о… таких мужчинах. Он живо вспомнил всё, что о них всегда говорила тётя Петунья. И что говорил дядя. Вот, значит, почему в душевых никто больше не хотел оставаться с Гарри один на один. Они всё пронюхали. И теперь считают его извращенцем. — Я не понимаю, с чего они это взяли, — услышал он собственный голос. — Я вовсе не… это же смешно. Я не гей. Полумна снова пожала плечами, и на мгновение Гарри готов был поклясться — она всё знает. — Те, кто нас судит, просто понятия не имеют, какую цену нам пришлось заплатить, — наставительно произнесла она. Гарри с досадой бросил ложку в тарелку с супом. Он уставился на свои руки, то сжимая, то разжимая кулаки; лицо его так и полыхало от захлестнувшего чувства стыда. Спустя мгновение он снова поднял на неё глаза, всё ещё не зная, что сказать. — И ты… ты сама слышала, как об этом шепчутся? — О, я много чего слышу, о чём болтают люди. Только я редко к ним присоединяюсь — от этого они обычно сразу замолкают, — ответила Полумна. — Это всё зависть, — прошипел Гарри, и голос его был полон яда. — Они на что угодно пойдут, лишь бы увидеть моё падение. Они просто завистливые, мелочные и… и… поверить не могу, что они выдумали такую пакость! — О тебе и похуже говорили, — напомнила Полумна, будто это должно было его утешить. — Да уж, по мне, так лучше б и дальше болтали про татуировку, — отрезал он. — Девочкам она тоже больше нравилась, — заметила она. — Джинни вот снова встречается с Дином. Если это замечание и должно было задеть его за живое, то у Полумны ничего не вышло. Воспоминания о поцелуях с Джинни были аккуратно запрятаны в самый дальний уголок его сознания, и Гарри не собирался ворошить их в ближайшее время. Его отталкивало не отсутствие влечения или чувств, а собственная неблагодарность по отношению к ней. Он обманул её. Подал надежду той, кто искренне его любил. Он не заслуживал её прощения. Как не заслуживал и прощения Рона. — Это хорошо. В смысле, я рад, что у неё всё в порядке, — выдавил он. Сейчас ему был нужен Снейп. Всё, что происходило здесь, в большом мире, можно было описать лишь тем словом, которое обычно выбирал Снейп: глупость. Здесь Гарри был выставлен на всеобщее обозрение, вынужденный жить жизнью, которая была ему не по нутру. Не такой жизнью. Не в этой постыдной и несправедливой секретности. — Она и правда сказала мне, что у неё всё хорошо, — радостно подтвердила Полумна. — Так приятно, что Джинни поделилась этим со мной. Я будто почувствовала, что у меня есть друг, пускай ненадолго. — Я твой друг, — отозвался Гарри, но голос его прозвучал безжизненно, а в горле засаднило. Он ненавидел себя за то, каким был. И как бы сильно он ни старался от этого отмахнуться, это чувство лишь росло, а он был слишком слаб, чтобы измениться или дать отпор. Какая-то часть его сознания понимала, что на самом деле он и не хочет ничего менять. Но откуда в нём эта уверенность? С чего он взял, что он гей? Почему он, черт возьми, так в этом уверен? Это Джинни разболтала или Рон? А может, Гермиона? Или теперь все просто видят это по тому, как он выглядит или говорит? Неужели это так очевидно? Всегда ли так было? Может, у него просто внешность такая? Нет, надежда ещё осталась, он ещё может измениться — обязательно должен. Он ещё может стать как все: завести девушку, потом жену, детей и… — Ты считаешь, что у меня ужасная одежда? — спросила Полумна. Гарри моргнул, прогоняя панику, и посмотрел на неё. На Полумне была привычная форма Когтеврана, но из-под мантии виднелась розовая футболка, на которой крупными ярко-зелеными буквами было выведено: «МЕНЯ ПОХИТИЛИ ПРИШЕЛЬЦЫ». — Э-э… нет, вовсе нет, — осторожно ответил он. — Я имел в виду… ну, мантия у тебя отличная. — А футболка? — Твоя… да, тоже ничего, — выдавил он. — Оригинальная, — добавил Гарри. Полумна просияла от его комплимента. — Я бы её выкинула, если бы могла. Видишь ли, сегодня надо мной из-за неё немного подтрунивали. И это уже не в первый раз. Но на прошлой неделе нарглы утащили весь мой гардероб, и это единственная футболка, которая у меня осталась. — Понятно, — пробормотал Гарри. — Наверное, всё дело в том, что моя одежда слишком забавная, — задумчиво произнесла Полумна. — Вот нарглы её и воруют. Может, если бы я носила скучные вещи, я была бы в большей безопасности. Гарри в замешательстве покачал головой. — Это не нарглы, Полумна. Это твои соседки по комнате. Они просто ведут себя как последние задиры. С твоей одеждой всё в порядке, ты не была бы собой, если бы носила что-то другое. Услышав это, Полумна просияла. — Ну, спасибо тебе, Гарри! Тогда я буду носить её с гордостью. Она покинула зал своей странной подпрыгивающей походкой, а Гарри ещё долго думал о её словах. И на губах его появилась улыбка.

***

— Это были самые блестящие ученики, Гарри, лучшие из лучших! — Что ж, сэр, я думаю, вы тоже немало их вдохновляли, — отозвался Гарри. По мере того как они уходили всё дальше от замка, лес оживал: в холодном утреннем воздухе раздавалось звонкое щебетание и пересвист птиц. Под огромными широкими листьями квакали маленькие лягушки. Паутина на кривых ветках была унизана нежными каплями утренней росы, которые поблескивали в первых лучах солнца. Смех и крики учеников затихали где-то позади, и Слизнорт с Гарри в тишине наслаждались красотой природы. — Вы правы, так оно и было! Видите ли, в моем обществе ученики всегда расцветали. Вот как вы сейчас. Но в конечном итоге в «Клуб Слизней» попадали лишь самые одаренные. Разумеется, я ко всем относился хорошо, но мне приходилось быть разборчивым, — мягко произнес Слизнорт, наблюдая за поющей птицей. — Смею заявить, этот Клуб был настоящим новшеством. Правила Хогвартса всегда казались мне излишне чопорными, слишком уж старомодными. Какая жалость. — И всё же, я уверен, члены Клуба почли за честь стать для вас особенными, — поддакнул Гарри, напоминая себе, что ему нужно втереться к Слизнорту в доверие. — Не все профессора уважают своих учеников так, как вы. Вы видите их истинную суть. Ботинки Гарри покрылись пятнами — он случайно наступил в небольшую грязную лужу. — Поосторожнее, мой мальчик, — предостерег его Слизнорт. — Ваша мама была одной из моих любимых учениц, я, должно быть, уже говорил вам об этом. Блестящий ум, просто блестящий. И, если позволите, она была весьма дерзкой. Гарри улыбнулся, представив, как его мама пререкается с профессором. — Она ведь состояла в «Клубе Слизней»? — вспомнил он. — Ее талант к зельеварению был поистине уникальным. Она и Северус были просто одержимы этим — вечно придумывали какие-то необычайные, исключительные идеи. Помню, однажды я даже решил, что поймал их за списыванием друг у друга. А они заявили мне, что всего лишь спорят, какое название дать их новому плавильному составу. Шаги Гарри замедлились. — Я слышал, она дружила с профессором Снейпом. — Водой не разлей свет! — с жаром подтвердил Слизнорт. — Когда Лили покинула Клуб, Северус был сам не свой. Прямо-таки не знал, куда себя деть. Гарри пнул подвернувшуюся ветку и засунул руки в карманы. — А почему она ушла? Слизнорт посмотрел вперед и как-то весь подобрался. Спустя мгновение он тяжело вздохнул. — Темные времена… они начались как раз тогда, когда мне пора было выходить на пенсию, но я застал самое начало. Многие тогда решили, что слизеринцам больше нельзя доверять. Возмутительные слухи, просто возмутительные! «Слухи», — подумал Гарри. Он вспомнил, как в одном из воспоминаний, увиденных в прошлом году, мать обвиняла Снейпа в дружбе со слизеринцами, которые спали и видели, как бы стать Пожирателями смерти. Возможно, после той ссоры она и вовсе не желала его видеть. Неужели она бросила Клуб из-за него? — Но как они могли быть так близки? — спросил Гарри. — Ну, они же учились на разных факультетах. Да и разругались в пух и прах в какой-то момент, я слышал. — Он засомневался, стоит ли задавать Слизнорту такие вопросы. Слизнорт полез в карман за платком, чтобы утереть пот с лица, и причмокнул губами. — Полагаю, они знали друг друга еще до Хогвартса, если я ничего не путаю… Жили по соседству, были друзьями семей или вроде того — кто их разберет, я уже и не припомню. Столько лет прошло. Столько лет! — воскликнул он. Гарри почувствовал себя так, словно невидимая рука сжала его внутренности и туго завязала их узлом. — Значит, вы не думаете, что они были… — Гарри осекся, не в силах закончить мысль. Он почувствовал, как щеки заливает краска. Слизнорт расхохотался. — О нет-нет, упаси боже, не думаю. Не то чтобы я следил за… кхм… сердечными делами своих учеников, — шутливо отозвался он, — но, понимаете ли, в те времена дружба слизеринца с гриффиндоркой и без того считалась верхом дерзости. К тому же всем было известно, что Лили Эванс влюблена в Джеймса Поттера. «Влюблена», — Гарри мысленно повторил это слово. — Я думал, это мой отец первым в неё влюбился. Сэр. Слизнорт похлопал его по спине, и Гарри едва сдержался, чтобы не вздрогнуть. — Не знаю подробностей, мой мальчик. Мне жаль. — Вы ведь и Тома Реддла учили, — наконец набрался смелости сказать Гарри. Мысль о том, что родители любили друг друга, внезапно поразила его: Гарри осознал, что понятия не имеет, каково это — любить по-настоящему. Он любил Хогвартс, но это был всего лишь замок. Он любил Гермиону, Невилла и Полумну, потому что они были его друзьями. Он любил Рона и Джинни, хотя и не имел на это никакого права. Давным-давно он всем сердцем любил и Дурслей — так, как любой ребенок любит свою семью. И даже когда он понял, что они никогда не считали его родным, какая-то его часть всё равно продолжала их любить. Он полагал, что любит и своих родителей, но это чувство походило на любовь к месту, где никогда не побываешь, или к картинкам в книге, которую никогда не прочтешь. Гарри не знал, что значит быть влюбленным в девушку. Рону это чувство наверняка было знакомо — особенно когда он целовал Лаванду в губы или миловался с ней по всем коридорам. Гермиона тоже наверняка знала это чувство не понаслышке — если то, что она испытывала из-за интрижки Рона, не было чистой воды ревностью, то Гарри и не знал, как это назвать. То, что чувствовал сам Гарри, не имело с этим ничего общего. Его чувства были совсем иной природы — они насквозь пропитались неуверенностью и смутной тревогой. Быть влюбленным, как думал Гарри, — это когда в животе порхают бабочки, когда шепчут ласковые слова и дарят цветы. Но Гарри не мог быть влюблен, ведь вместо всего этого он чувствовал лишь вину, смятение и странное ощущение, будто он сам себя предал. И как бы он ни ненавидел себя за это, Гарри всё равно трепетал в предвкушении следующего урока окклюменции. Порой ему почти удавалось убедить себя, что всё в прошлом. Вдали от Снейпа эта безнадежная ложь казалась правдоподобной, почти осязаемой; стоило лишь перевести дух и отмахнуться от всего, решив, что былые чувства — лишь плод его воображения. Преувеличенные эмоции, рожденные от скуки и неразберихи. Но то, как бешено колотилось его сердце при мысли о скорой встрече со Снейпом, всегда твердило об обратном. Слизнорт и Гарри вернулись в замок как раз к началу следующего урока. Гарри едва мог сосредоточиться, а после того как он представил Дамблдору не слишком подробный отчет о беседе со Слизнортом, директор показал ему еще одно старое воспоминание о Томе Реддле. Весь вечер Гарри провел с Дамблдором, все глубже погружаясь в прошлое убийцы своих родителей. — Я всё выясню, — пообещал Гарри. — Мне кажется, теперь он мне доверяет. — Так и есть, — подтвердил Дамблдор. — Он тебе доверяет.