The Syntax of Things

Гарри крутанулся в воздухе. Захария Смит изящно спасовал Демельзе, и позади Гарри послышалось сердитое ругательство Джинни. Гарри уже в четвертый раз пустился в облет поля, сканируя небеса в поисках золотого снитча. Его нигде не было видно. Рон крикнул Маклаггену, чтобы тот посторонился, и внезапно квоффл снова оказался у Джинни. — Саммерби поймал снитч! Пуффендуй победил! — завопил комментатор, и половина трибун разразилась радостными криками и аплодисментами. Гарри посмотрел на Саммерби, чувствуя себя немного потерянным. Снитч был крепко зажат в его воздетой руке. Они опустились на поле. Гарри с досадой пнул землю и отшвырнул метлу в сторону. Спустя мгновение элегантно приземлился Саммерби, и толпа младшекурсников-пуффендуйцев бросилась его обнимать. Белокурая девчушка, на вид не старше тринадцати, коснулась снитча и взвизгнула от восторга. — Где капитан? — спросила профессор Макгонагалл, подходя ближе. Плечи её были гордо расправлены, а подбородок высоко поднят. — Профессор, — выдохнул Рон, стягивая шлем. — Вы отлично держались, — с гордостью произнесла она. — Но мы же проиграли! — воскликнул Рон. — Второй раз подряд! — он метнул быстрый взгляд на Гарри, явно виня его в исходе матча. — Победа — не главное. Важна честная игра, — отрезала Макгонагалл. — За усердные тренировки и за то, что вы получили удовольствие от игры, я добавлю Гриффиндору пятнадцать баллов. Гарри воззрился на неё в полном онемении, а она не забыла одарить и его одобрительным кивком. — Молодец, Поттер, — сухо бросила она, проходя мимо него к мадам Трюк. Гермиона подбежала к Гарри и крепко обняла его. Гарри невольно подумал, что ей очень хочется, чтобы Рон это видел. Он почувствовал себя немного использованным, но мысленно пометил позже обязательно подразнить её по этому поводу. — Просто чудо, что ты снова не загремел в больничное крыло, — сказала она. — Этот квоффл летал как сумасшедший. — Ты не был сосредоточен, — добавила Полумна, подходя к ним. Её шляпа в виде львиной головы моргнула Гарри и грозно рыкнула. — Я видела, что ты витаешь в своих собственных мрачных мыслях. — Э-э… — Чаще всего Гарри просто не знал, что отвечать Полумне. Он вскинул взгляд на трибуны Слизерина, но Снейпа там не увидел. Немногие слизеринцы утруждали себя посещением матчей, в которых их факультет не принимал участия. — Как вы вообще можете тренироваться как одна команда, если он с тобой не разговаривает? — спросила Гермиона, переводя взгляд с Гарри на Рона, который в этот момент целовался с Лавандой. — Это было не так уж трудно. Хотя пару раз он забывался, — быстро добавил Гарри. — К тому же, мы все знаем, что я прирожденный ловец, — отшутился он. — Это было очень благородно с твоей стороны — предложить Рону стать капитаном вместо тебя, Гарри, — певуче произнесла Полумна. — Ему это было нужнее, чем мне, — ответил он. К тому же, тогда они с Роном еще были друзьями. Пообещав встретиться с ними после душа, Гарри направился в мужскую ванную. Горячая вода смывала грязь и липкую тину, и он позволил себе немного расслабиться. Гарри знал: если высказать что-то вслух, принять это становится гораздо проще. Стоило поделиться своими тревогами или ночными кошмарами, как камень с души падал. В этот вечер Гарри позволил разочарованию от проигрыша затмить всё остальное, что причиняло ему боль и беспокойство. Конечно, это было глупо — так сокрушаться из-за того, что он снова подвел команду. И всё же какая-то часть его души испытывала почти радостное возбуждение от того, что он переживает о чем-то, о чем можно запросто рассказать другим. О чем-то понятном каждому. «Я не поймал снитч и я расстроен». Это звучало так обыденно, что Гарри с жадностью упивался этой мыслью, с каждым повторением ощущая странную причастность к нормальной жизни. Но за этим фасадом скрывалась тьма, агрессивная тьма и даже ярость; он завидовал праву своих друзей открыто делиться бедами, не опасаясь никаких последствий. Когда Гермионе нравился Крам, об этом знали все. И всем было плевать. Рон мог целовать Лаванду когда угодно, и профессора почти перестали снимать за это баллы. Гарри же не мог вымолвить ни слова о своей тайне. Гермиона решила бы, что он лишился рассудка. Да он и сам отчасти не хотел ни с кем делиться — желал сохранить это как самую сокровенную истину. Но что есть истина, если о ней никто не знает? Существует ли она на самом деле? Он был в отчаянии, в полном отчаянии, не зная, куда идти дальше. Ему до смерти хотелось, чтобы кто-нибудь снял с его плеч этот груз — необходимость решать. Решать, кто он такой. И чего он хочет. Сейчас не помешал бы родитель. Мать, к которой он мог бы прийти и сказать: «Кажется, я гей», — чтобы она приняла его и крепко прижала к себе. Отец, у которого Гарри мог бы спросить: «А что чувствовал ты, когда был в моем возрасте?» — чтобы тот заверил его, что всё будет хорошо. Проклиная себя за неспособность думать о чем-то ином, Гарри не заметил, как дверь за его спиной открылась и снова закрылась. Он как раз закончил одеваться; вошедший Рон смерил его холодным взглядом. — Я уже ухожу, — быстро бросил Гарри. — Я просто… нет, тебе не обязательно. — Все нормально. Я закончил. — Ты хороший ловец. Гарри замер, не зная, что ответить. Он уже и не помнил, когда они в последний раз вот так разговаривали. — Спасибо, Рон. — Видел Смита? Этот гад полчаса таскал квоффл под мышкой. Трюк была просто в ярости. Гарри этого не заметил. — Я думал, Смит у них один из лучших. Рон сел на скамью и расстегнул сумку, доставая чистую одежду. — Он ненормальный. Я бы ему всыпал, если б он не перестал. — А что он говорил Джинни? — спросил Гарри. Рон закатил глаза. — Спрашивал, не устала ли она. Прямо посреди игры! Представляешь? Подкатить к игроку команды противника с таким вопросом. Гарри в нерешительности тоже присел на скамью. — Может, она ему нравится. Рон замялся. — Не знаю. Он стащил носки, но больше не шевелился. Уставился в стену. Гарри сидел рядом и чувствовал, как вновь растет холодное молчание. Секунда, две, три… Факелы по углам едва освещали огромное помещение, пламя дрожало. Четыре, пять. Грязные следы на треснувшей плитке. На другом конце душевой ржавый кран монотонно капал в пластиковое ведро. Шесть, семь, восемь, девять… — Я просто не понимаю, Гарри. Судя по всему, тема квиддича себя исчерпал. — Я же предупреждал. Предупреждал, а ты разбил ей сердце. Гарри выдохнул. — Знаю, — стыд снова обжег лицо. — Мне жаль. — Ни черта тебе не жаль. — Я люблю Джинни! — выкрикнул Гарри. — Никогда не хотел делать ей больно. Просто… я сам не знал, во что верить. Запутался, перепугался до смерти, клянусь… Я думал… надеялся, что если буду с ней, то всё это пройдет. Само собой исчезнет. — А почему не прошло? — спросил Рон. В его голосе не было ярости, только холод и горечь. Гарри понимал: это единственный шанс всё исправить. — Почему ты выбрал это? Вместо… вместо всего остального? Почему выбрал это вместо меня? Вместо неё? Что, черт возьми, с тобой случилось? Гарри ничего не выбирал. Но под напором Рона все аргументы рассыпались. А вдруг он прав? — Не знаю. Я не менялся. Мне… мне тоже нелегко, понимаешь? Я не специально. Рон зажмурился и выпалил на одном дыхании: — Ты когда-нибудь думал обо мне в этом смысле? Мы же столько лет вместе. Столько раз ты видел меня голым, ради Мерлина… Столько раз… И моих братьев тоже… — Никогда! — выкрикнул Гарри громче, чем собирался. — Ты мой лучший друг последние шесть лет. Думаю, ты бы давно заметил, если бы я в тебя влюбился. — А мои братья? — Нет, Рон. Рон покачал головой. — Если бы я знал, я бы… — Ты бы держался от меня подальше? — спросил Гарри. Рон промолчал, лишь плотно сжал губы. — Я никогда не думал о тебе в таком ключе, — твердо повторил Гарри. — Ни о тебе, ни о твоих братьях, ни о твоем отце… — Какого черта ты вообще приплел моего отца? — Рон потер лицо, плечи его напряглись. Гарри понял: он снова сморозил глупость. — Что с тобой не так… — пробормотал Рон в ладони. — Я пытаюсь сказать, что… — Что тебе нравится мой отец? Гарри разозлился. — Я сказал ровно обратное! — Как ты мог? Как ты мог так поступить с Джинни? — Не знаю, — прошептал Гарри. — Ты к ней ничего не чувствовал. — Чувствовал, — возразил Гарри. — И сейчас чувствую. Но… как выяснилось, не в том смысле. — Потому что тебе нравятся… мужчины. Гарри неопределенно качнул головой. Это было правдой, так почему же так страшно признаться? — Не знаю, — выдохнул он вместо ответа. — Ты что, собираешься стать девчонкой или еще какую гадость сотворить? — спросил Рон. — Нет, Рон, — обреченно выдохнул Гарри. Рон кивнул. — Мне нужно подумать, — признал он. Гарри замер, пораженный мыслью, что для их дружбы еще не всё потеряно. И всё же чувство, будто он предал Рона, просто оставаясь самим собой, не покидало его. Тем вечером Гарри совсем не горел желанием спускаться в подземелья. Но перспектива опоздать на урок окклюменции пугала сильнее, и он заставил себя идти. У дверей гостиной дорогу ему преградила стайка девчонок. Одна из них сунула ему в руки красную коробку. — Шоколадные котелки, — пояснила она. — С начинкой из огневиски. Бабушка прислала, но мне они не по вкусу. — О… ну, спасибо, наверное, — пробормотал он.

***

В классе Северус старался не замечать, как Поттер сверлит его взглядом, то и дело переводя глаза с учебника на пол, а затем снова на него. Переходя к показу следующего движения палочки, он внутренне готовился к очередной безмолвной пытке этим выжидающим взором, пока ученики повторяли за ним. С недавних пор дерзость мальчишки чудесным образом испарилась на уроках. Северус не знал, стоит ли благодарить судьбу за эту иллюзию власти, которую он всё еще якобы имел над Поттером. Где-то рядом таился ответ, но он не лежал на поверхности. Его положение в этой школе давно пошатнулось, и не Поттер довершил разгром, а его собственное скудоумие и неоправданный оптимизм. С чего он взял, что Поттер сможет это выдержать? Эти зеленые глаза, неотрывно следящие за ним, не были бы столь невыносимы, не требуй они признания, которое лишь подточит стойкость Северуса в этом безумии. Каким бы ярким ни был недавний душевный надлом Поттера, Северус пообещал себе закрывать на него глаза до тех пор, пока это будет возможно. Он слишком ценил свою помощь, чтобы предлагать ее самому. Только по просьбе. Вежливой просьбе. Запирать двери и прятаться было бесполезно. Попытки растаять и превратиться в крохотную лужицу никчемного ничтожества, скорее всего, тоже не возымели бы успеха. Мальчишка был на редкость приставучим. Тот факт, что публичные вспышки ярости и насмешки наконец прекратились, приносил удовлетворение, однако Северусу всё еще предстояло выкорчевать проявления эмоций и сопутствующие им примитивные инстинкты. С его стороны — такие инстинкты, как желание придушить. А со стороны мальчишки… что ж. Он решил притормозить этот ход мыслей ровно в тот момент, когда взгляд Поттера снова уткнулся в учебник. Это не было актерством, во всяком случае, не совсем. Это было лицемерие. То самое, в котором Поттер вечно его обвинял. Наряду с жестокостью, разумеется. Утешение, что быть мерзким со студентами — вещь вполне естественная, никак не помогало унять спазм, мучительно сжимавший желудок. Если Поттер не выносит жестокости, пускай убирается. Он должен убраться. Но к чему сетовать на то, что невозможно исправить? Сын Лили и Джеймса Поттера втрескался в него. Конец истории. Северус мог бы поплакаться в жилетку Дамблдору или умолять Минерву о вмешательстве, виня их в том, что не удержали Золотого мальчика на безопасном расстоянии от его жизни и позволили мелкому паршивцу втянуть себя в эту грязь. Он мог бы сделать всё это. Но реальность от этого не изменится. Что же до ненависти к самому себе из-за присутствия Поттера в его классе, в его личных покоях и в его мыслях — тут Северусу не в чем было раскаиваться. Он имел полное право презирать себя, когда дело касалось этого мальчишки, каким бы диким это ни казалось. Когда-то Северус дал себе зарок: никогда не находиться рядом с сыном Джеймса Поттера, если того можно избежать. И всё же мальчишка попрал его невысказанную жажду покоя и одиночества, с беспрецедентной легкостью вломившись в самую гущу его жизни. Отчаянная потребность в самообладании захлестнула его при мысли о равновесии, которое он обязан был поддерживать. Северусу никогда прежде не приходилось иметь дела с чужими чувствами, и для новичка, надо признать, он справлялся блестяще. Он помогал Поттеру. Тренировал его. Учил. Не давал ему наложить на себя руки в порыве нервного срыва во время бессонных ночей. Северус не сделал ничего дурного. — Тишина, — предупредил Северус, когда среди учеников пополз неясный шепоток. — Те, кто закончил, могут быть свободны, — протянул он, сгорая от нетерпения закончить урок. Мужчина был почти уверен: Поттер не имеет ни малейшего представления о том, что он с ним творит. В мыслях Северус уже сочинял полную ненависти речь, обращенную к Поттеру и его нелепым мечтам, хотя и знал, что никогда её не произнесет. «Я ненавижу тебя», — начал он, и эта новая мантра подействовала на нервы умиротворяюще. «Я ненавижу тебя всем сердцем». Северус проклинал себя за то, что в нем нашлось место для чего-то хорошего. Хорошее отношение к мальчишке стало неожиданным поворотом, за который ему частенько приходилось оправдываться перед собственным зеркалом по ночам. Дать ему то, на что тот надеялся, позволить их вынужденному сосуществованию выйти за рамки обязательного — это было непростительной ошибкой. И он не представлял, как теперь всё исправить. Какая-то извращенная часть его разума начинала биться в тревоге, стоило часам приблизиться к моменту визита Поттера. Северус желал себе проклятия. Он посмел быть счастливым. Посмел снова не замечать, насколько всё опасно. Это было безумием. Запретным плодом. Да к черту всё. Слизнорт зазывал к себе учеников еще в те времена, когда Северус сам сидел за партой. Северус не видел в этом ничего особенного. Ничего подозрительного. Предательство? Да. Безусловно. Его воображаемое «я», более мудрое и рассудительное, уже бессчетное количество раз выдало всю правду Дамблдору. В своих грезах Северус склонялся у ног директора, изливая раскаяние, вину и стыд. Но в кошмарах директор не желал слушать. В кошмарах Северус не находил ни утешения, ни терпимости. Напротив — его обвиняли в том, что он завлекал и использовал запутавшегося, нерассудительного ребенка. Каждую ночь. В каждом кошмаре. Северус представлял свою исповедь смиренной и честной. И он знал: наказание будет суровым. В реальности же он все ещё успешно лгал Дамблдору, даже не моргнув глазом. Поэтому Северус спрятал подальше раскаяние за свою слабость, пообещав себе вернуться к этому позже. Зачем — он и сам не знал. Поттер, при всей его нынешней душевной смуте, выказывал здравомыслие, которому позавидовал бы любой безумец. Сама действительность, ставшая для Поттера невыносимой, толкнула его в объятия этой нелепой привязанности к Северусу. Война, сиротство, потеря никчемного крестного и пророчество, угрожающее жизни, — всего этого оказалось мало, чтобы унять юношескую жажду неизведанного. Северус разрывался: то ли рукоплескать его стойкости, то ли давить на него до тех пор, пока тот окончательно не сломается. За этими обманчиво невинными зелеными глазами прятались темные желания. Притворяться, будто их нет — сродни хождению по краю пропасти. Северус напомнил себе: он и раньше помогал ученикам с глазу на глаз. Дополнительные занятия не были для него в новинку. Он занимался этим добрых двадцать лет. Студенты несчетное количество раз бывали в его кабинете и личных покоях. Он говорил с ними. Помогал им справляться с невыразимыми, порой ужасающими ситуациями. Да, все они были слизеринцами — и всё же ученики уважали его и без лишних слов знали: дверь его кабинета всегда для них открыта. Какая разница, что Поттер с другого факультета? Жалкая попытка. Этот звереныш дважды посягнул на неприкосновенность твоего тела, а ты всё еще ищешь оправдании. Поттер подошел к столу и протянул тест — тот самый, который зубрил вчера вечером, сидя с тобой бок о бок. Сердце Северуса пропустило удар. Слово «непозволительно» больно кольнуло разум. К счастью, сил на то, чтобы хоть как-то выразить свое смятение, просто не осталось. Северус тупо кивнул. Поттер поспешно скрылся за дверью, торопясь догнать друзей. На сей раз — в полной тишине. Северус был даже рад, что не пришлось огрызаться на очередное дерзкое или глупое замечание. Для привычных препирательств у них была впереди целая ночь. Северус смутно жалел, что не поверил ему сразу. Когда мальчишка глупо открыл ему сердце, пытаясь оправдать то, что Северус решил называть «поцелуем-который-не-считается». Подходящее название. Если бы он еще летом осознал всю важность этих откровений, он бы, разумеется, держался подальше. Разумеется. Но ты понимал всё с самого начала. Не понимал. Северус думал, это просто блажь. Решил игнорировать двусмысленности, чтобы избавить себя от бессонных ночей, полных ужаса и иронии. Той самой иронии, что настигала его из забытого прошлого, затерянного в бездне непоправимых ошибок. Лили бы этого не хотела. Она пришла бы в ярость, увидь она его рядом со своим милым сыном. Но как ни горько было это признавать, у её милого сына было совершенно иное мнение на этот счет. Что ж. Смерть — это недописанная строка. Смерть — для мертвых. Северус изо всех сил старался не думать о том, для кого предназначена жизнь.