Anything

С каждым днем Лютик все меньше и меньше походил на себя прежнего, и Геральт не знал, что делать. Он плохо помнил, как они покидали жилище вампира. Только то, что Лютику пришлось по большей части тащить его на себе до лагеря, пока он полностью не восстановился. Он помнил, как срывал злость от неудачной охоты на барда. Та битва была чрезвычайно трудной, вампирша смогла загнать его в угол и кормилась от него несколько дней. И все же, рано или поздно, он бы нашел способ справиться с ней. Должен был. Но, в глубине души, он понимал, что без помощи другого ведьмака или ошибки со стороны самой вампирши, он остался бы ее мешком с кровью до тех пор, пока его сердце окончательно не остановилось. Он не совсем понимал, как именно Лютику удалось его спасти, но знал, что бард больше не мог говорить. «Я обменял свой голос на тебя» — нацарапал он на куске пергамента после того, как ведьмак тряхнул его за плечи, требуя объяснений. Он сказал Лютику, что это было глупо, и что он будет наслаждаться долгожданной тишиной. Он предположил, что это было простое заклинание, временная жертва. Большинство проклятий не длились долго, или же были излечимы. Глаза Лютика были необычно тусклыми, когда Ведьмак отвернулся от него, чтобы свернуть одеяла и проверить упряжь Плотвы. Он поднял руку, когда снова услышал царапанье угля по пергаменту: — Избавь меня от своих рассуждений, Лютик. Собирай свою постель. Даже когда он не мог говорить, Геральт хотел, чтобы он заткнулся. Лютик посмотрел на начало предложения, которое он писал: «Я не знаю, как мне…», медленно вырвал лист из блокнота и смял его в руке. Если он хотел вернуть голос, видимо, придется действовать самому. Направляясь в город, чтобы пополнить запасы, Геральт признавал, что наслаждается спокойствием. Ему нравилась компания Лютика, но этот постоянный поток вопросов, рассказов, пустой болтовни… Иногда это было просто невыносимо. Сейчас же царила полная тишина. Сейчас Лютик просто следовал за ним, опустив голову. После утреннего упрека он даже не доставал свой блокнот, если только Геральт не просил об этом. В первую ночь, когда они разбили лагерь, Лютик едва поел и ушел спать еще до заката. Он спал всю ночь, хотя и просыпался пару раз с часто бьющимся сердцем. Кошмары. Геральт задумался, о чем они могли быть. Второй ночью Геральт наблюдал, как бард перебирает струны своей лютни, прорабатывает аккорды, записывает ноты. Он даже пытался петь по привычке, но стоило только открыть рот, он вспоминал. Печаль, отражающаяся в его взгляде в такие моменты, всколыхнула что-то внутри Геральта. После нескольких, полных разочарования, часов работы Лютик отложил лютню и снова ушел спать рано. Вблизи города они проходили мимо руин. Глаза Лютика загорелись, и Геральт знал, что он хотел расспросить его о них. Что это было? Почему оно заброшено? Знает ли он что-то об этом? Лютик потянулся за блокнотом, и, на мгновение, Ведьмак увидел перед собой того барда, которого всегда знал, но тут его рука остановилась на полпути к сумке. Свет в его глазах погас, а вопросы так и не были заданы. Геральт сказал себе, что так даже лучше. Меньше отвлекающих факторов. Они могли продвигаться быстрее. Но то чувство, что грызло его изнутри, еще глубже вонзило свои когти.

***

— Лютик, передай эль, — попросил он, когда они снова разбили лагерь. Бард предал ему бутыль, взял блокнот и вывел одно слово. — Юлиан? — прочел Геральт, — кто такой Юлиан? Лютик указал на себя. — С чего это ты решил изменить имя сейчас? — был явно озадачен Ведьмак. Лютик покачал головой и снова начал писать. Закончив, он показал Геральту бумагу: «Мое настоящее имя Юлиан Панкрац». — Так получается «Лютик» это прозвище? — моргнул Ведьмак. Он снова покачал головой и написал два слова: «Бардовское имя». — Так и с чего вдруг ты теперь «Юлиан»? — зловредное чувство внутри него снова заныло. Он уже знал ответ, но отказывался это признавать. Лютик написал, в этот раз слегка трясущейся рукой: «Больше не бард». Геральт фыркнул: — Ну и чья же это вина? Твой голос вернется, проклятья не держатся долго. Рука Лютика застыла над пергаментом, и Геральт увидел нерешительность в его глазах. Он хотел спросить, что тот скрывает, чего не говорит ему, но от этого возникнет еще больше вопросов. И ему нравилась тишина. Так ведь? Лютик лишь кивнул и отложил блокнот в сторону. Он взял свою лютню, пробежался пальцами по струнам, нахмурился и осторожно положил ее обратно. И снова Лютик немного поел, предложил остатки Геральту, потирая живот, как бы говоря, что он наелся. Вечно голодный Ведьмак конечно не отказался, но он слышал урчание пустого живота барда.

***

— Этого не хватит на две ночи и две комнаты. Даже и на одну комнату не хватит, — ухмыльнулся хозяин таверны на предложение Геральта. — Тем более с содержанием лошади. Раньше в подобной ситуации вмешался бы Лютик, обещая сыграть вечером и собрать толпу, которая опустошит бар. Но сейчас его компаньон просто беспомощно стоял рядом, похлопывая по карманам в надежде найти еще монет. — Ну ладно, — прошипел Геральт, — может есть здесь какие-нибудь монстры? Я мог бы отработать долг. — Нет, у нас здесь тишь да гладь, — похвалился хозяин. — Ни одного монстра в округе. Геральт тихо рыкнул и уже развернулся к выходу, как вдруг Лютик снял лютню со спины. Он посмотрел на инструмент — первое сокровище, добытое в начале их совместных приключений, сосуд, в котором было заключено все его творчество — беззвучно вздохнул и медленно протянул его хозяину. — Лютик, что ты… — возмутился было Геральт, но замолчал под тяжелым взглядом барда. — Очень хорошая вещь, — воодушевился хозяин. — Золотые вставки! Это эльфийская резьба? Черт меня возьми. Да, этого хватит. Но только на одну комнату. — Подожди, не нужно, — запротестовал Геральт. — Это же лютня Филавандреля, Лютик. Ты любишь ее. Нам не обязательно оставаться здесь. Лютик достал блокнот. Геральт решил, что сейчас он напишет что-то про план или, что он выкупит ее позже, но вместо этого тот просто пролистал до страницы: «Больше не бард». И потом снова перевернул страницу, указывая на имя: «Юлиан». Геральта накрыло незнакомой ранее волной тошноты, но Лютик просто взял протянутые ему ключи и направился вверх по лестнице. — Береги эту лютню, — тихо, чтобы Лютик не услышал, прорычал Геральт, — потому что я собираюсь ее вернуть.

***

Ну естественно, в комнате была одна кровать, отметил Лютик, и естественно она была слишком узкой для двух мужчин. Все его тело болело от недель пути, и больше всего он хотел эгоистично упасть на матрас и проспать пару дней. Он это заслужил. В конце концов, это он сделал всю работу на последней охоте, несмотря на то, что это был полный провал. Но когда Геральт вошел в комнату, такой же уставший, как и он, глупое сердце опять заболело. Пол выглядел вполне приемлемо. По крайней мере, на нем не было пауков, а перед камином был коврик. Коврик — это абсолютно такой же матрас, если подумать. — Ну что, будем тянуть жребий, хмм? — проворчал Геральт. Лютик взял свой пергамент и Ведьмак приготовился к спору. «Коврик выглядит мягким. Ты займи кровать». — Лют… Юлиан… черт, как же странно это звучит. Ты даже не… скажешь, что я сломаю кровать своей задницей, или… не знаю, не предложишь армрестлинг? — удивился Геральт. Лютик лишь пожал плечами. «Ты устал». — Как и ты… — Геральт осекся. Почему он вообще спорит? Кровать выглядела так привлекательно. Он тихо сел на матрас и смотрел, как Лютик устраивается на коврике, раскладывая свои вещи. Закончив, тот принялся разжигать камин. Он растирал пергамент для растопки — нацарапанные аккорды, которые он перечеркивал снова и снова. Геральт отчаянно пытался подобрать слова, чтобы хоть как-то подбодрить мужчину. — Я… так и не рассказал тебе о битве с вампиром, — пробормотал он. Лютик повернулся и Геральт снова увидел тот самый любопытный блеск в его глазах. Он никогда ничего не рассказывал ему добровольно. Когда огонь, наконец, начал разгораться, Ведьмак думал, как описать тот бой. Лютик терпеть не мог, когда он просто перечислял факты, ему нравились детали. Поэтому Геральт постарался вспомнить все подробности. Как пахло в особняке, когда он вошел. Как вампирша поприветствовала его, словно старого друга. Как он обвинил ее во множестве убийств, которые и навели его на след, и что ей нельзя позволять жить среди людей. Звон их оружий, свирепость ее укуса. Он даже неохотно подробно описал, как она разоружила его и лишила сознания, чтобы выпить до истощения. Закончив, он посмотрел на Лютика, ожидая увидеть, как он восторженно делает заметки. Вместо этого на него смотрели два наполненных слезами глаза, от которых по щекам мужчины сбегали мокрые дорожки. Геральту отчего-то было больно смотреть на это. — Я думал, тебе нравятся истории, — проворчал Геральт, раздраженный тем, что его усилия дали обратный от ожидаемого эффект. Лютик любил истории. И он раньше никогда не слышал ни одной из уст Геральта. Его рассказ был неловким, неумелым, но все же восхитительным. И он больше не мог превратить его в песню. Он больше не мог рассказать людям историю Геральта. От осознания у него перехватило дыхание. Он не только отдал свой голос, он также и потерял Геральта. Какая ему польза от немого барда? Нет, больше не барда, вспомнил он собственные слова. Просто… Юлиана. Простого, безмолвного человека, без магии, меча или даже знаний алхимии. Зачем Геральту теперь путешествовать с ним? Правильнее будет оставить его. Вернуться в Леттенхоф и надеяться, что воспоминаний об их приключениях будет достаточно, чтобы не жалеть о потерянных возможностях. Он мог доверить другому барду истории Геральта. Но он эгоистично не хотел уходить. Сама мысль о Геральте, идущем по миру с кем-то другим… — Я не понимаю, — голос Геральта стал ниже, и Лютик вздрогнул. Он хотел бы сказать ему о своих переживаниях, но не хотел, чтобы Геральт снова кричал на него, не хотел слышать, что сам сделал такой выбор. Что теперь должен справляться с последствиями один. «Мне понравилась история», — написал он. — Тогда почему ты плачешь? Голос Геральта звучал почти отчаянно. Лютик покачал головой и пожал плечами, надеясь, что для Ведьмака это будет достаточным ответом. Но он все еще смотрел на него кошачьими глазами. «Я надеюсь, кто-нибудь оценит ее по достоинству». Понимание накрыло Геральта, словно мороз зимними ночами. Лют… Юлиан? Да твою ж мать, Лютик не мог петь. К чему ему сейчас истории? — Ты и оценишь, — зарычал Геральт. — Когда твой голос вернется, будешь распевать об этом балладу. Не драматизируй. Лютик вздрогнул. Он на секунду закрыл глаза и затем начал писать правду. «Голос не вернется. Он у вампирши. Заперла его в раковине. Не хотела мою кровь. Больше ничего не мог предложить». Он вытер лицо тыльной стороной ладони, оставляя след от угля. Геральта как будто насквозь пронзили ледяным клинком. Он слышал о раковинах сирен, и понимал, что уже мало что могло помочь. Это не проклятие. И более того, Лютик отдал все, что у него было, чтобы спасти его. Свое средство к существованию. Свою страсть. Он предлагал свою кровь и отдал голос, чтобы спасти жалкую жизнь мутанта. Лютик все еще писал что-то на фоне ошеломленной тишины. «Знаю, что теперь я еще менее полезен как партнер для путешествий. Мне жаль. Я не пойду с тобой отсюда. Вернусь в Леттенхоф». — Зачем тебе… — растерялся Геральт, не понимая, что происходит, — Леттенхоф? Это же на другом конце континента! И почему, почему ты… — его голос дрогнул. Почему ты согласился на это, Лютик? Он видел, как мужчина съежился и еще больше ушел в себя. Ведьмак почувствовал странное желание подойти к нему, обнять, успокоить. Зараза, зачем ему делать что-то подобное? Он был омерзительным монстром, неспособным любить. Но почему тогда… Почему все внутри него так болит? Почему Лютик просто не оставил его умирать? Лютик пытался написать те самые три слова, разъедающие его сердце. Правда, пытался. Но он слишком боялся, что Геральт лишь рассмеется, будет издеваться, или хуже — вообще ничего не скажет. Уж лучше он будет слушать, какой он глупый, что он сам сделал выбор и что ему теперь и разбираться. Признать, что он отдал все ради человека, считающего его идиотом, это одно. Но совсем другое — признать, что он сделал это, потому что любит этого человека каждой клеточкой своего смертного тела. Медленно он пролистал страницы блокнота, чтобы найти уже написанные слова. «Я не смог придумать план получше». Он ждал слов о том, что он сам виноват, что он вообще не думал, что это его проблема. Оцепенев, он смотрел в сторону Геральта, но только не на него. Он не мог видеть эти прекрасные золотые глаза. Боялся, что они сожгут его дотла. — У меня есть план, — вместо этого мягко сказал Геральт. — Думаю, я знаю, как вернуть твой голос.