Днями-ночами

С припорошенных легким снегом верхушек скользкие капли падают прямо на шерстяные шапки, а иней, холодный, морозный, заставляет вздрагивать каждый раз, стоит невзначай прикоснуться к заледеневшим столбам или окнам. Ушиджима отходит от вцепившегося в него Тоору и кладёт наконец расцепленные ладони в карманы, ругая себя за то, что забыл перчатки — и сейчас не может идти, держась за руки с парнем. Ойкава глядит по сторонам, задумчиво, пристально выискивая подходящее место. Он перекладывает из одной руки в другую тяжёлый пакет, постоянно придерживая снизу — чтобы не порвался под таким весом. Ушиджима смотрит вперёд, на бледные звезды, еле-еле освещающие путь, фонари, почти погасшие вдали от города; и хочет понять, но не может — как очутился ночью тридцать первого декабря в лесу с Тоору. Во всём был виноват Куроо. Это он рассказал Ойкаве историю, услышанную от Яку, который узнал её ото Льва, не жившего на своей родине, но отчаянно ей интересующегося. Предложил Тоору отпраздновать странный праздник — Новый год, — о котором все они до этого никогда не слышали, но как-то резко прониклись его атмосферой. И всё бы ничего — только они не в России. А Ойкаве все равно захотелось праздника. Так, совершенно без повода. Чтобы просто было, чтобы просто сбежать куда-то повеселиться, не зная ни истории этого дня, ни причин празднования, ни традиций. Были только фейерверки, купленные наспех в каком-то магазинчике по пути, звонок внезапный, и крик на ухо: «Приезжай срочно!», и рука, крепко-крепко державшая его, пока они шли по безлюдным тропинкам. — Зачем идти так далеко? Слева от нас была удобная поляна. На самом деле слева была не поляна и даже не равнина: корни деревьев, торчащие из-под снега, то и дело впивались бы им в поясницу, стоило бы только опуститься на землю, — но Вакатоши всё равно считает, что им стоило свернуть. Ойкава только отмахивается, даже не поворачиваясь, и кричит насмешливо, уходя вглубь леса: — Неужели боишься, Ушивака-чан? Ушиджима не боялся. Он в детстве лазил по деревьям, потому что кто-то назвал это хорошей тренировкой для ног. Он ходил на спортивное ориентирование, единожды услышав, что бег по неровным поверхностям улучшает прыжок. Ушиджима не боялся — просто было холодно, а он, взволнованный резким звонком и взбудораженным голосом парня, выбежал из дома, даже не надев под пуховик свитер. Тоору взбирается на странную возвышенность — из-за снега не разберёшь, что под ним, — и улыбается, вглядываясь вдаль. Он куда-то показывает пальцем, смотрит на него, что-то говорит, тянет за рукав куртки и идёт напролом — через сугробы и лёд; а Ушиджима даже не замечает. Просто вглядывается в его лицо, радостное и беззаботное, как у ребёнка, и перехватывает пакет у него из рук, замечая, как у Ойкавы опускаются от усталости плечи. Он купил фейерверк на пятьдесят или семьдесят залпов. Вакатоши пытался подглядеть, но коробка лежит неудобно, и точно узнать цифру так и не получилось. И всё равно — это много. Это, наверное, все его карманные деньги на месяц — а он тратит их на мерцающие огоньки в небе. Но рука, одетая в шерстяные перчатки ручной вязки, крепкие и тёплые, уверенно держит его за рукав и тянет за собой, говоря: «Иди за мной и не отпускай». И Ушиджима идёт. Смотрит под ноги, чтобы не задеть какой-нибудь выпирающий корень и не полететь вперёд лицом на землю, по пути задевая и Ойкаву и падая — на него же. Смотрит по сторонам, чтобы не врезаться в деревья и если что оттащить этого взбудораженного паренька от веток перед ним — всё равно же не видит ничего, дурень! Под ногами хрустит свежий снег, выпавший только сегодня утром, а уже укутавший весь город: от самых далёких уголков до центральных улиц. С верхушек деревьев падает прямо на шапки, оседая на вылетевших из-под неё прядях и длинных ресницах лёгким, морозным слоем — Ушиджима трясёт головой, чувствуя, как снежинки, прилипшие к его лицу, неохотно отпускают его и падают в сугробы под ногами, и продолжает идти. Кажется, Тоору никогда не остановится. Он идёт вперёд с лицом первооткрывателя, высматривая каждый уголок леса вокруг и пытаясь отыскать что-то ему одному известное, подходящее только под его строгие критерии идеального места. А Ушиджима согласен уже на всё — осенние кроссовки, надетые наспех, насквозь промокли несколько минут назад, поэтому сейчас он борется не только с отчаянным желанием спать, но и с холодом и слякотью в своей обуви. На небе насмешливо мигают маленькие точки. Луна еле проглядывает через густые еловые верхушки, совсем немного, но освещая их путь. Её бледные лучи блестят на нетронутом кристально белом снеге, и Ойкава наконец останавливается, замирает и смотрит куда-то вперёд. — Здесь! Поляна впереди совсем крошечная: на ней лежит одно бревно и то не полностью умещается, но им двоим должно хватить этого места. Снега совсем немного, маленький слой того, что пробивался через кроны деревьев, и он выглядит таким мягким и тёплым, что Тоору не может сдержаться — он бежит и прыгает в самый его центр. Ушиджима тяжело вздыхает и, не торопясь, подходит к нему. — Устанавливать я буду? Ойкава прикрывает глаза, растягиваясь на животе и закидывая назад голову, улыбается широко и легко и отвечает: — Ага, — и падает обратно, снимая перчатку и пальцами дотрагиваясь до ещё совсем влажного снега. — Я так и знал, что он не холодный! Вакатоши уже отошёл от него, даже достал коробку и зажигалку, но всё равно даже на расстоянии услышал такой по-детски непосредственный возглас. Он усмехнулся, не поворачиваясь к нему: — Как снег может быть не холодным? Ушиджима поджигает фейерверк и возвращается к нему. Кажется, Тоору смотрит на него и щурится, но Вакатоши не уверен — уж слишком далеко стоит. Он кричит: «Начинается», — и неспешно подходит к развалившемуся парню. Ойкава следит за каждым его движением, показывает язык и валит за ногу, опрокидывая в снег. — Ну скажи же, что он тёплый! Вакатоши смотрит на него, приподнимая брови, и пытается отряхнуть одежду: капюшон, карманы, брюки, обувь, — но замирает, будто со стороны услышав треск первого залпа. Красные огни взрываются на небе, распадаясь на оранжевые и жёлтые, и кажется, что они так близко-близко, что чуть ниже — и упадут прямо на них. Ойкава уверен, что один — вон тот светлый, почти золотистый, прямо над ними, — упал точно ему на руку. Он даже показывает покрасневший палец, говорит, что это из-за огня, совсем забывая, что только что водил им по холодному снегу. На голубом залпе, донельзя громком, сопровождающемся маленькими серебряными искрами, Ушиджима поворачивается к Ойкаве. На красно-золотом — целует, и не закрывает глаз, и видит отражение огней в карей радужке напротив. На розовом, обрамлённом красными всполохами, — отстраняется и слышит брошенное быстро отвернувшимся Тоору: — С Новым годом… — С Новым годом, — еле слышно отвечает Вакатоши и, улыбнувшись, переводит взгляд на небо и замолкает. Огни искрятся над их головами, с громким треском падают на землю, где-то далеко, совсем далеко, за высокими деревьями, будто прячась за их густой кроной. Ойкава смотрит на небо, изредка и незаметно — как он считает, — косится в сторону прикрывшего глаза Ушиджимы и тут же отворачивается, стоит парню легко улыбнуться в ответ на его не такие уж и тайные действия. Вакатоши вслушивается в громкие хлопки салюта, к тихим, но знакомым и привычным бормотаниям парня рядом, и расслабляется, откидываясь чуть свободнее на холодном снеге. Он не открывает глаза и до самого конца лежит, спокойный и внешне безразличный — и если бы не лёгкая улыбка и трогательно подрагивающие при каждом залпе ресницы, Тоору бы попытался растормошить его, как всегда, приговаривая что-то обидное, но не серьёзное. Ойкава всё видит и потому молчит, хотя и хочет, но боится испортить момент. А Ушиджима не видит ничего, но всё равно в полной темноте, лишь изредка прерываемой яркими всполохами света, безошибочно находит его ладонь, сжимает покрепче в своей и думает, что готов сделать русские праздники их личной традицией.