Oblivion

      Он так сладко спит.       Зарывается лицом в подушку, из-за чего черные ониксовые пряди путаются в легком беспорядке. Слегка хмурит брови и медленно дышит, сжав пухлые губы в тонкую полоску. Легкая щетина царапает шелковые простыни, а рука по-хозяйски легла на ее тонкую талию. Вики проснулась минут пятнадцать назад и все это время пытается перестать глупо улыбаться, постоянно поправляя надоедливые пряди, спадающие ему на лоб, мысленно молясь, чтобы он не почувствовал ее касаний.       Уокер никогда не знала, каково это: чувствовать умиротворение и трепещущую эйфорию, что вездесущим волнением разрывает грудную клетку. Никогда не понимала, как людей может бросать в дрожь от одного только взгляда на особенного для них человека. В ее земной жизни существовала симпатия и привязанность, но Вики привыкла избавляться от них с течением времени, избегая как боли, так и удовольствия. Вики никогда не мечтала, чтобы в ее жизни появился тот самый, о ком грезили все ее подруги, без остановки штудируя лайки в социальных сетях и гороскопы в модных журналах. Вики в принципе не грезила о счастье, свято веря, что настоящее зависит лишь от успешной карьеры.       Но оно пришло неожиданно: после смерти, в Аду, в постели самого отпетого мудака Небес. Хрупкое, волнительное, трепетное и недолгое.       Глупая улыбка наконец-то исчезает. Она рассматривает каждый миллиметр умиротворенного лица, неосознанно старается прижаться ближе, осторожно приподнимая руку, и проводит тонкими пальцами по его выступающим скулам, едва касаясь смуглой кожи. Момент застывает в памяти, растворяется в разуме, когда демон в очередной раз хмурится: его ресницы подрагивают, а черты лица немного расслабляются, заставляя Вики издать тихий смешок. Он такой милый и беззащитный, словно ребенок. Как она раньше не замечала?       — Мне нужно идти, — зачем-то вслух произносит она, тихим шепотом разрушая спокойную тишину, что повисла между ними. От своих же слов пересыхает горло, хочется поджать губы и грустно ухмыльнуться. Счастье и впрямь такое мимолетное явление.       Собирается легонько привстать на локтях, комкает простыни, и без того измятые после бурной ночи, но резко замирает: Люцифер, приоткрыв глаза, укоризненно смотрел на нее, привычно кривя губы. Сердце сразу падает куда-то в пятки, отчего Уокер сглатывает и криво улыбается. По взгляду демона можно было без труда понять, что ей пора собирать вещи и валить куда подальше, пока он не пробудился окончательно и не соизволил сказать пару ласковых в ее адрес.       Суровая реальность по-прежнему висит на их плечах тяжким грузом, заставляет без конца сомневаться в правильности своих действий. Его недовольный взгляд, брови, сдвинутые к переносице, пылающие глаза — чего она ожидала? Завтрака в постель, романтичного секса с утра? А может быть, безумного предложения сбежать ото всех и всего, что их обременяет, и жить в свое удовольствие?       Закатай губу обратно, Уокер.       Вики понимает, что пора заканчивать, когда в голове промелькнула мысль, что она бы согласилась.       Он замечает ее растерянный вид и бегающий взгляд, который понятия не имеет, за что ему сейчас уцепиться. Внимательно изучает, пробегаясь глазами снизу-вверх, и неосознанно вспоминает о минувшем прошлом, где только один вздох Непризнанной вызывал в нем бурю раздражения. Сейчас, когда она, поджав под себя ноги, скромно сидит на его кровати и зачем-то пытается прикрыть свое нагое тело неровным краем мятой ткани, ему хочется нервно кашлянуть от какого-то саднящего чувства в груди. Чужого, но… такого теплого и манящего.       — Я пойду…       Вики еле слышно пищит и почти успевает скинуть ноги на холодный пол, как рука на ее талии мгновенно усиливает хватку, притягивая обратно к разгоряченному телу демона. От неожиданности она издает вопль, который невозвратимо тонет, когда она неуклюже утыкается ему в ключицу. Люциферу, кажется, абсолютно плевать на ее потребность в дыхании: он плотно окольцовывает хрупкое тело, из рук и простыней создавая некое подобие кокона, лишая Уокер любой малейшей возможности выбраться. Переплетает их ноги и утыкается губами в висок, прижимая ее к себе, словно плюшевого медведя.       Ей хочется разрыдаться от этой нелепой сцены, что похожа на второсортную мелодраму из частных книжных магазинов. Хочется кричать и бить себя по лбу за то, что из-за обыкновенных объятий тело горит, как будто в лихорадке, а сердце бьется невообразимо быстро.       Много чего хочется. Люцифера, например.       — Спи, Уокер, — он бормочет неразборчиво, и Вики приходится приложить немало усилий, чтобы различить слова. — С утра ты еще глупее, чем обычно.       Она делает резвую попытку вырваться из кольца его рук, но ничего не выходит. Кожа пылает от невинных прикосновений, а с губ срывается предательский смешок, снова утопающий где-то между узлом их тел. Девушка окончательно оставляет бессмысленные попытки побега, когда Люцифер мягко целует ее в висок.       Извиняется? Вот же черт.       — Зато красивая, — последнее, что он произносит, прежде чем вновь провалиться в царство Морфея.       Вики умирает во второй раз. Сегодня же умрет в третий, когда всадники узнают, что они с демоном проспали тренировку.

***

      Когда-то она мечтала стать человеком. Вести обыкновенную жизнь, пойти в старшую школу, обязательно став главной чирлидершей, поступить в престижный институт, встретить там своего человека, выйти замуж, завести детей… Но, увы, когда на твоих плечах лежит огромная ответственность в лице охраны доброй половины мира, выбирать не приходится. Даже как-то слишком тяжко.       В этот раз захотелось чего-то изысканного. Оказавшись перед величественным зданием, чем-то средним между классицизмом и ампиром, она сразу же брезгливо морщится от нескончаемого потока туристов: люди передвигаются пачками, вооружившись увесистыми фотоаппаратами и раскидистыми зонтами, спасаясь от стремительно портящейся погоды. Смотрят на нее как на умалишенную, покрепче кутаясь в шерстяные шарфы и меховые капюшоны, пока девушка не спеша пересекает небольшой сквер, цокая длинными шпильками и демонстрируя прохожим свое бесподобное черное платье. Дождь усиливается, но ей до этого нет никакого дела, когда за высоким памятником некоему военачальнику виднеется ярко-зеленая вывеска с изображением Сирены. Чуть прибавляет шаг в нужную сторону, еще раз бегло осматривая, куда ее занесло. Собор выглядел чарующим — стоит когда-нибудь сходить, уподобившись этой несуразной толпе зевак, еле плетущейся за странным человеком с микрофоном и большим флажком на длинной железной палке.       Кофейня была полна народу: кто-то зашел погреться и переждать дождь, попутно закидываясь крепким эспрессо, а кто-то целенаправленно хотел окунуться в атмосферу дорогих заведений в центре известного города. Были даже те, кто заглянул в «Старбакс» первый раз в жизни и теперь рассматривал узкие полки с разнообразными сувенирами, не обращая внимания на неадекватный ценник, всерьез собираясь что-то приобрести на память. Она вскинула брови, когда взгляд уперся в цветастых матрешек и фигурки странного усатого мужика на вороном коне.       — Здравствуйте, — поистине очаровательный парень недвусмысленно подмигнул ей, чуть касаясь кончиком языка уголка рта, — Уже выбрали?       — Большой свежезаваренный на альтернативном.       — Как я могу к вам обращаться?       Он медленно склонился над кассой, приподнимая на нее взгляд из-под опущенных ресниц и лукаво улыбаясь. Темноволосая закатила глаза: как не явится на Землю, так каждый раз одно и то же.       — Война.       Он приподнял брови и не сдержался, издав хриплый смешок. Пронзительные карие глаза тут же впились в него цепкой хваткой, а идеально накрашенные брови сдвинулись к переносице: ему-то какое дело? Пусть выполняет свою работу должным образом, иначе ей не составит никакого труда прикрыть эту раскрученную лавочку.       — Прекрасно, — он еще раз усмехается, и происходит то, что окончательно выводит девушку из себя: идиот начинает тихо напевать себе под нос: — Ты же девочка-война…       Глаза вспыхивают недобрым огоньком, отчего мужчина застывает на месте. Все начинает плыть перед глазами: разум затуманивается, все посторонние звуки и люди просто исчезают, оставляя в его голове лишь холодный образ всадницы, без особого труда перебирающий струны его воли. Холодный голос бьет набатом, заставляя юношу немного сжаться от страха:       — За твой счет.       — Кофе будет готов через пару минут, — он произносит это на автомате и тут же теряет девушку из вида, вовсе забывая, что буквально минуту назад принимал у нее заказ. От странного туманного ощущения спасает выстроившаяся очередь перед кассой, уже довольно сильно выражающая свое недовольство за долгое ожидание.       Она получает кофе быстрее обещанного времени, спокойно устраиваясь в дальнем углу помещения подальше от лишних глаз. Предварительно стащив с деревянной стойки целую пачку сахарозаменителя, бросает в картонный стаканчик пару таблеток, которые сразу же утопают в густой пене. С наслаждением втягивает приятный запах, прикрыв глаза, и даже не удивляется, когда на соседний стул приземляется туша невысокого шатена.       — А кто это у нас вылазки делает, а? — Голод, словно хищник, замечает ее расслабленный взгляд, наивно предполагая, что поймал сестру с поличным. — Папочка точно тебя за такое безрассудство по головке не погладит.       Лениво потянув замороженную жидкость из ярко-красной трубочки, он ухмыляется еще больше и чуть склоняет голову, не в силах нарадоваться тому, что Война тоже не способна отказаться от этого прекрасного мира. Огромного, наиглупейшего, далекого, людского мира.       — Сколько раз в неделю ты выбираешься? — она делает первый осторожный глоток, но горячая жидкость все равно обжигает язык. Оно и к лучшему: в такие моменты удается почувствовать себя поистине живой.       — Каждый день, — карамельный фраппучино тает на глазах, отчего обильный шмат густых сливок проваливается ниже к измельченному льду, — ты знаешь мою слабость к макзавтракам, я просто не могу удержаться.       — А еще я знаю твою слабость к бессмысленным покупкам, — она укоризненно смотрит на черно-белый пакет от «Gucci», бережно прижатый к его черной водолазке, и догадывается, что там лежит уже сотый ремень с известным логотипом.       Голод немного отставляет фраппучино в сторону, не отрывая глаз от лица сестры. Подается вперед и наклоняется к ней чуть ниже, заставляя ту придвинуться навстречу. Заговорщический шепот, с которым он к ней обращается, вызывает в Войне дикое желание спалить брата на этом самом месте.       — Я играл вчера, могу себе позволить.       Нет, не спалить. Лучше плеснуть горячим кофе прямо ему в лицо.       Пользуясь отточенной способностью и мгновенной реакцией, шатен молниеносно считывает ее мысли и перехватывает ладонь, уже тянущуюся к белоснежной пластиковой крышке. В ответ девушка злобно шипит, привлекая внимание людей за соседними столиками.       — Ты обещал завязать! Смерть с отцом…       — Смерть с отцом, Смерть с отцом, бла-бла-бла, — Голод перебивает ее, посмотрев на посетителей кофейни так, что они поспешили отвернуться от странной парочки в шикарной одежде. — Папа уже давно закрывает на это глаза, а Смерти в нашей семейке никто не доверяет по понятным причинам.       — Не говори так, — она наконец выдергивает руку, укоризненно глядя на шатена, будто им снова всего лишь четыре века отроду. — Он изменился. Души в царстве мертвых наконец обрели покой…       — Их никто не считает! Ему ничего не стоит уводить пару десятков каждую неделю, подпитывая свою и без того дьявольскую энергию!       Глаза Голода пылают. Привычный весёлый нрав полностью переходит в удушающий гнев: губы плотно сжаты, вены вздулись на шее и на руках, а бедный, ни в чем не виноватый пластиковый стаканчик сжимается в мертвой хватке кулака всадника, отчего фраппучино не выдерживает и немного заливает деревянный стол. Шатен крайне редко приходил в бешенство, но сейчас, наблюдая за тем, как медленно вздымается его грудь и как яростно играют желваки на его скулах, Войне действительно становится не по себе.       — Успокойся.       Ледяной тон, обволакивающие чары которого мгновенно остужают пыл всадника. Парень невинно хлопает глазами, после чего стряхивает руку от вырвавшихся на свободу взбитых сливок, а затем тянется в пакет за новым приобретением. Война еле слышно хмыкает: очки. В этот раз не угадала.       — Приятно было повидаться, но мне пора к своим голубым попугаям — они все еще достаточно плохи в рукопашном, — как ни в чем не бывало, Голод вскочил со стула, натягивая на себя янтарную оправу. Темные линзы скрывают его глаза, но девушка уверена, что они в полном порядке после ее вмешательства. — Предполагаю, что твой ангелок тебя тоже уже заждался.       Она аж поперхнулась от такого заявления. Стукнув картонкой по столешнице с характерным звуком, она презрительно фыркнула и потянулась за салфеткой, вспоминая его глупую, смазливую, ничуть не привлекательную рожу.       — Точно не мой, — еще раз фыркает и, для пущей убедительности, недовольно цокает, вновь возвращая себе уверенный вид. — Передай, пожалуйста, Чуме мои недовольства насчет ее выбора наставников и их подопечных.       — Обязательно, — он едва подмигивает и сладко улыбается, уже придумав полдюжины шуточек насчет этих двоих. Склоняется над ее столиком, медленно проговаривая одну из наиболее забавных: — Бордовое кружевное натянуть не забудь, когда тренироваться будете.       Почти пустой стаканчик свежезаваренного все-таки летит в наглеца, но тот буквально растворяется в воздухе: картонка достаточно звучно сталкивается с полом. Пытаясь скрыть то, как пылают ее щеки, Война откидывается на спинку стула и разворачивается к окну, наблюдая за тем, как люди с зонтами наперебой спешат скрыться в подземном переходе из-за сильного ливня. Голод — засранец. Безусловно, самый отпетый из тех, кого она когда-либо знала. Но, будь она проклята, смысл его тупой шутки медленно доходит до нее, отчего девушка прыщет со смеху в ладонь.       Голод — засранец. Любимый засранец.       И, несмотря на весь абсурд этого спектакля, он прав в одном: Дино действительно ждет ее битый час, склонившись над очередным томом демонической истории в адской библиотеке.

***

      Почему в Аду так холодно? Родина должна мотивировать, вдохновлять, побуждать делать все большие и большие успехи в тренируемом умении. Родная земля питает выдохшиеся силы и придает уверенности, воскрешает из пепла, подобно благородному фениксу. Своя территория — это преимущество. По крайней мере, демонов учили этому с самого рождения.       Но сейчас, когда озябшие и покрасневшие пальцы подрагивают от едва уловимого порыва ледяного ветра, а губы начинают постепенно синеть, Мими не ощущает и доли поддержки от родной земли. Ее демонические силы здесь бессильны, и от этого становится еще страшнее.       — Куда ты притащила меня?       Брюнетка машинально царапает саднящее горло, испуганно поглядывая на наставницу: Чума бесстрастно оглядывает пустырь, медленно ступая по черствой бурой земле. Багровое небо нависло угрожающими тучами, пустота, окутывающая с ног до головы, пронизывает сердце, заставляя нервничать от обстановки. Высокие заостренные скалы и шпили, высеченные из красного камня, отличающимся твердостью и холодом, что сохранялся в нем долгими веками. Что же, классическое место для тренировок или поединков из каких-нибудь фэнтезийных игр.       — Пустынные берега, — всадница махнула рукой за скалы, лишь на миг взглянув на ученицу. Вид у той был весьма удручающий. — Мы почти на адской границе — дальше только подземные тюрьмы.       — Будешь тренировать меня за решеткой? — Мими слабо усмехнулась, посильнее кутаясь в легкую ткань темно-зеленого кардигана. Знала бы, что здесь царит такой холод, прихватила бы шерстяное пальто.       — Не угадала, — Чума резко обернулась, отходя от демоницы на пару шагов. — Нужно вывести тебя на эмоции.       — Нужно что?       Ответом послужила сильная волна, от которой брюнетка отлетела на несколько ярдов, больно встречаясь спиной с одним из выступающих камней. Зажмурившись, она зашипела от боли, почти чувствуя, как в области спины начинает образовываться новый огромный синяк. Чума срывается с места, выпуская свои пудровые крылья, и подлетает к девушке, занося кулак прямо над ее головой. Мими чудом успевает перекатиться на другой бок, отчего костяшки всадницы встречаются с грубой землей, пробивая в твердой поверхности зияющую брешь.       — Какого хрена?!       Брюнетка еле поднимается на ноги, стараясь скрыть гримасу ужаса на своем лице и унять дрожь в небольших крыльях. Всадница не церемонится: ее глаза горят кислотно-зеленым, сосредоточенное лицо не выражает ни грамма эмоций. С невероятной скоростью она рассекает воздух, удар за ударом притесняя ученицу к очередному камню. Благодаря отточенной реакции, Мими успевает уворачиваться, тщетно пытаясь образовать в руках хотя бы одну жалкую сферу, чтобы достойно ответить на резкие выпады. Бесполезно: силы будто заблокированы, и все, что есть у девушки сейчас, — ее собственная смекалка и опыт от тяжких тренировок.       — Слабачка, — выплевывает Чума, усмехаясь ей прямо в лицо. Та замирает, рассеянно пропуская удар куда-то в область скулы. Выступают первые капли крови. — И как тебя только взяли в хранители?       Внутри Мими все сжимается. Отражать внезапные нападки становится только сложнее, несмотря на то, что внутри начинает закипать исконно адская ярость, напоминая девушке о том, кем она является на самом деле. Собрав волю в кулак и отметая подальше остатки тягучего страха, она резко приседает и, пока всадница окончательно разбивает костяшки о холодный камень, пробивая тот насквозь, выставляет почти нелепую подножку. Не знает, каких демонов благодарить за то, что дурацкая идея сработала: Чума взвизгивает и спотыкается, позволяя брюнетке перевести дух на некоторое время.       — Собираешься такими дешевыми трюками победить полукровок? Серьезно?       Мими отлетает от всадницы, но бежать некуда: из мертвой земли на высокой скорости вырываются острые каменные шипы высотой в несколько метров, перегораживая любой путь к бегству. Не успев обернуться, она получает грубый толчок в спину, из-за чего крылья сковывает мелкая судорога. Из груди вырывается рваный всхлип, заставляя Чуму разразиться диким хохотом.       — Пустышка. Ты просто бестолочь, и ты это знаешь. Все это знают.       — Пожалуйста, прекрати…       Пожар в груди разгорается сильнее, а по щекам начинают течь первые слезы. Образ всадницы растворяется перед глазами, когда в бок прилетает яростный пинок тяжелым ботинком: брюнетка сгибается пополам, распластавшись на ледяной земле, и ловит ртом воздух, задыхаясь. Второй удар, и она слышит глухой хруст костей, впиваясь в Чуму пустым взглядом. Хладнокровная, жестокая, другая. То, что происходит сейчас, никак не может сравниться с детскими тренировками на адском факультете.       — Всадники не щадят, — почти шепчет девушка, приседая на корточки перед обессиленным телом, — даже таких отбросов.       — Перестань…       Длинные острые ногти впиваются в шею, заставляя Мими посмотреть прямо в глаза дочери дьявола. Виски сразу же сковывает острая боль, отчего ей нестерпимо хочется зажмуриться, но она не может: Чума сканирует ее сознание, просматривает, словно открытую книгу, не считаясь с ее потребностью дышать. Брюнетка задыхается, буквально перестает чувствовать себя живой, когда всадница безразлично произносит:       — Мда, без папочки совсем ничего не можешь.       — Замолчи, — выкрикивает Мими, чувствуя, как к горлу поступает тугой ком.       Гнев. Яркий, жгучий, терпкий. Переполняет ее душу, отдается где-то за треснутыми ребрами. Почему-то кончики пальцев начинает колоть от неприятного холода, но ярость слишком сильно застилает глаза, чтобы обращать на это внимание. Чума чувствует, что развязка близка, и подливает еще больше масла в огонь, выплевывая:       — Неудивительно, что он тебя бросил.       Взрыв. В глазах вскипает злость, вместо привычного красного оттенка, горя ледяным пламенем.       — Заткнись!       Крик вырывается из горла, оглушительно разрезая звенящую вокруг тишину. Громко, необузданно и отчаянно. Всадница едва успевает отскочить перед тем, как ее отбрасывает мощнейшая волна пробудившейся силы. Покатившись кубарем, ненароком задевает легким телом острия камней, что безнадежно рвут одну из любимых хлопковых рубашек. Вокруг поднимаются клубы дыма: девушка щурится и кашляет, пряча испачканные крылья за лопатками, пытаясь разглядеть хотя бы очертания своей ученицы. Осторожно продвигается вперед, пока не упирается в камень.       Какой-то подозрительно гладкий и неровный камень. Гораздо выше тех шипов, что вырвались из земли несколько минутами ранее, холодный и слишком необычный. Она еще раз проводит по нему рукой и ждет, пока клубы хоть немного рассеются, чтобы увидеть то, чего точно не ожидала от огненной демоницы.       Лед. Он застыл в форме огромной волны, которая вот-вот накроет, нещадно разбиваясь о каменный берег. Острые сосульки, изображающие высокие брызги, застыли в нескольких дюймах над головой девушки, угрожающе нависая над растрепанной розовой шевелюрой. Чума несколько раз наивно хлопает глазами, неотрывно разглядывая необычный результат приобретенной способности брюнетки, прежде чем слышит ее хриплый кашель.       — Мими?       Всадница идет дальше в пыль, буквально через несколько секунд натыкаясь на демоницу, все еще лежащую на земле. Ее крылья раскинулись в разные стороны, а перья кое-где покрылись тонким слоем инея, превращая скорее бурый оттенок в нежно-розовый. Все еще испытывая боль от многочисленных ссадин, девушка еле разлепляет глаза, наблюдая, как Чума без тени враждебности протягивает ей руку. Снова дружелюбная и милая… Вот это метаморфозы.       — Что произошло?       Она встает, тут же опираясь одной рукой на низкие плечи всадницы. Все тело почему-то ломит, сделать пару шагов кажется непреодолимой трудностью, а когда Чума телепортируется куда-то в особняк отца, встречая удивленные взгляды Ади, Сэми и своего близнеца, Мими и вовсе отключается, всем телом наваливаясь на наставницу.       — Ты чего устроила? — завопил Голод, пока его подопечные подхватили подругу на руки и оттащили в сторону небольшого диванчика в углу темного зала. — Мы должны помочь им раскрыть дар в полной мере, а не избивать до полусмерти!       — Она раскрыла, — Чума ухмыльнулась, смотря на то, как парни, словно беспокойные курицы-наседки, искали стакан воды и пытались привести брюнетку в чувство. Чуть помедлив, обернулась обратно к шатену и коротко произнесла: — Никто не будет жалеть их на поле боя, Голод. Они уже давно не дети.       Убедившись, что демоница в безопасности, она тихо вышла из зала, постоянно одергивая испорченную рубашку. На кончиках пальцев до сих пор ощущался жгучий холод от приобретенного дара Мими.

***

      День был поистине паршивым. Наведавшись в адскую библиотеку, вероятно, впервые за это столетие, он как назло достал самый скучный том загробной истории, обрекая себя на пятичасовое изучение опасности смертельных рун для современного человечества. Справедливости ради, его радовала пустынная атмосфера когда-то любимой школы, ныне отрешенной и пугающей, лишенной любых признаков жизни. Даже преподаватели попрятались по своим кабинетам, на всякий случай подпирая деревянные двери спинками старинных стульев. И для кого придумали заклинания?       В позолоченной чашке плескались золотистые брызги бодрящего напитка. Сделав щедрый глоток, мужчина снова перевел взгляд на замысловатые строки учебника, вчитываясь в каждое слово. Руна опустошения, руна насилия, руна боли… Он точно освоил десяток из дюжины, не иначе. Мама бы не гордилась: скорее всего пригрозила бы пальцем и покачала головой.       Она всегда напоминала ему о том, что не бывает чисто черного и белого. Не существует однозначных событий, вещей, людей. Демон с золотистыми крыльями и ангельским характером — он запомнил ее такой. И он бы все отдал за то, чтобы она наконец-то обрела покой на том свете.       Перед глазами размываются затейливые строки, а из груди вырывается тяжкий вздох. Смерть откладывает книгу на небольшой стеклянный столик и закрывает лицо руками, пытаясь унять резко подступившее головокружение. Его способности постоянно доставляли немало невзгод, пагубно влияя на психику и здоровый сон. Прямая связь с царством мертвых — могущественный дар, о котором мечтает каждый бессмертный. К сожалению, никто не подозревает, что на самом деле за ним стоит.       — Прохлаждаешься?       Он вскидывает голову и растягивает губы в слабой улыбке: в проеме, прислонившись к дверному косяку, стоял Сатана, непроницаемым взглядом оглядывая старшего сына. Усталость, легко считываемая на его лице, залегла в темных кругах под глазами, отражалась в тонких и глубоких морщинах, которые почему-то именно сейчас выделялись слишком отчетливо. Всадник нахмурился, пристально следя за тем, как мужчина пересекает читальный зал, медленно приближаясь к тому самому стеклянному столику. Взгляд черных глаз тут же падает на яркое название учебника, выведенное серебряными нитями, отчего Сатана издает тихий смешок, еще больше беспокоя сына.       — Уокер не пришла на тренировку, — в его правила не входило развивать репутацию стукача, только если ситуация не касалась спасения мира. Увы, как раз тот случай. — И Люцифер тоже.       — Совпадение?       Дьявол грустно улыбнулся, приземляясь на соседнее кресло. То, как он слегка поморщился, будто бы от ноющей боли, не укрылось от цепкого взгляда брюнета. Волнение и непонимание сплелись в один тугой узел, заставляя холодное сердце забиться чаще. Он не мог влезть в голову к собственному отцу, поэтому оставалось лишь надеяться, что Сатана смилуется и расскажет правду без всяких тайн.       Опустим тот факт, что такой милости раньше не наблюдалось.       — Согласен, глупый вопрос, — его смех был хриплым, утратил свою бархатистость и угрожающие стальные ноты. Словно рядом сидел обычный человек, а не владыка Ада. — Изначально было глупо надеяться на то, что их зарождающаяся связь бесследно исчезнет, не оставив никаких следов и губительных последствий.       — Он мог это предотвратить, — спокойно ответил брюнет, стараясь скрыть нервозность, что отражалась в тесно сжатых кулаках. — Мог жить, как раньше, постепенно отдаляясь от Непризнанной, не мешая исполнению пророчества.       Дьявол снова рассмеялся, слегка прикрывая глаза и подавляя сухой кашель. Смерть нахмурился еще сильнее, не понимая, что его смущает больше: болезненное состояние отца или его странная реакция.       — Ты силен, — Сатана посмотрел прямо в глаза сыну, делая вид, что не замечает, как того пробила дрожь. Откровения и похвала в этой семье были редким явлением. — Возможно, сильнее, чем твои братья и сестры. Но твоя единственная слабость рано или поздно потянет тебя на дно.       Прекрасно, и он туда же? Корить себя за ошибки прошлого — глупо, даже унизительно для такого могущественного демона, как Смерть, но именно этим он и занимается последних веков пять. Головная боль усиливается, плавно перерастая в мигрень, так, что очертания отца рябят перед глазами, а голоса неприкаянных душ, что постоянно терзают его разум, хохочут во всю мощь, насмехаясь над их хозяином. Самое большое желание, от которого буквально изнывает сердце брюнета, — стереть свое прошлое, навсегда забыть о том, что от его руки и жадности исчезла не одна сотня ни в чем неповинных смертных. Не одна сотня людей, лишенных любой возможности наконец-то обрести покой после собственной смерти.       Он — настоящий ублюдок, но почему-то понял это лишь после кончины любимой матери.       — Расслабься, я не о твоем воровстве.       Смерть удивленно вскинул брови, внимательно всматриваясь в бездонные темные омуты. Сатана смотрел безразлично, не обращая никакого внимания на ломоту в теле и дикий зуд в ладонях. Рукава белоснежной рубашки как нельзя удачно скрывали мелкие язвы, постепенно разъедающие смуглую кожу.       — Ты пуст, — брюнет, явно не ожидающий такого упрека, на миг перестал дышать, сводя брови к переносице. — Заперт в своем личном и укромном мире, без эмоций и чувств. Скрытный. Безразличный.       Дьявол мог продолжать бесконечно, упиваясь тем, как сын остается спокойным, подобно непробиваемой крепости, искусно закаленной жизненными трудностями и невзгодами. Продумывающий все наперед, контролирующий каждый свой шаг, всегда знающий, чего хочет на самом деле и как ему этого добиться. Блуждающий за своей маской напускного безразличия, пряча внутри разбитого и растерянного мальчика, что не в силах собрать свое сердце по кусочкам.       Весь в отца. Достойный преемник, как он и ожидал.       — И разве это слабость? Я — воплощение тьмы и зла.       Прозвучало слишком сухо и прямо. Смерть учили с детства, что чувства и эмоции — зло. Они подбивают на необдуманные поступки, разъедают грудную клетку, заставляют жертвовать ценным ради мимолетного. Ловят, пытают и, в конце концов, уничтожают, оставляя после тебя лишь смачный кровавый след.       Чувства и эмоции — свет. А свет никогда не был уделом демонов.       Сатана усмехнулся, мысленно одобряя его догадливость. Молча поднимается с мягкого кресла, про себя скуля от нового потока боли, и движется в сторону выхода, напоследок оборачиваясь на сына. Лишь на миг в темных глазах промелькнуло некое подобие скорби.       — Тьма многогранна, дорогой. И далеко не всегда пересекается со злом.       Дверь смачно захлопнулась, оставляя всадника в недоумении от неоднозначного разговора. Фраза, брошенная напоследок, застревает в памяти, заставляя усомниться в реальности всего происходящего. Что-то происходит, и отец не считает нужным его в это посвящать.       Где-то далеко за стеллажами слышится хлопок и обрывки словесной ругани. Узнавая голос сестры, всадник хмурится, следуя на источник шума. Едва удерживается от того, чтобы закатить глаза, когда перед взглядом предстает спокойная Война и знакомый ангел, снова сцепившиеся из-за очередной ерунды.       — Я ждал тебя три часа, — в голосе Дино слышатся угрожающие нотки, совсем не присущие светлым. Девушка лишь фыркает, всем своим видом показывая, что ей вообще-то плевать.       — Прекрасные три часа, что избавили меня от твоего скучного общества.       Блондин вздохнул и прикрыл глаза, стараясь успокоиться. Вмешиваться в столь интересную сцену Смерть не желал: куда интереснее было почувствовать себя наблюдателем новейшей серии турецкого ситкома. Тем более, без труда разглядев хитрый блеск в глазах сестры, он бесшумно усмехнулся: она его выводит. Пускай не самым гуманным способом, но рабочим.       — Я понимаю, что обидел тебя тогда, пытаясь влезть в твою голову, — спокойно начал Дино, постепенно успокаиваясь. Война аж брови вскинула от неожиданности: вообще-то она ведет себя как полная дрянь, а он тут еще и извиняется? Даже как-то стыдно. — Не знаю, что на меня нашло, но очень надеюсь, что ты поймешь. Прости.       Она опустила глаза, не в силах больше выдержать этого искреннего и доброго ангела. Слишком хороший, слишком спокойный и закаленный. Невозможный и какой-то волнительный, будто ее прощение действительно облегчит ему жизнь. До жути милый и раздражающий, такой неоднозначный, заставляет ее каждый раз дергаться от гнева, а затем тонуть в собственной глупости, ведь как же можно злиться на такую душку! Он бесит ее до дрожи, до кончиков пальцев, заставляет упереться острыми ногтями во внутренние стороны ладоней в попытке выгнать мысли об идиотском подопечном из своей головы. Она без труда может направить ему столб галлюцинаций, чтобы он захлебнулся в желчи, утонул в иллюзиях, что сводят с ума самых отпетых демонов. Не может понять, что ее останавливает от такого шага, ведь с любым другим она расправится без труда, надавит на волю, сведет с ума и превратит в деревянную марионетку на длинных ниточках, пока сама будет хохотать в голос, дергая каждую по очереди.       Но с ним не может. И это злит еще сильнее.       Все-таки поднимает взгляд, гневаясь на саму себя за слабость, и всматривается в ледяные радужки, без разрешения впиваясь в сознание с такой силой, что парень аж пошатнулся, хватаясь за стул. Ей необходимо узнать, что выведет его из колеи. Что скрывается за этой до одури прекрасной улыбкой, что прячет этот добродушный взгляд. Кто, черт возьми, такой этот Дино, каким образом его занесло в хранители и почему он заставляет ее испытывать такой спектр эмоций, что она забывает, что когда-то была холодной и расчетливой стервой?       Сейчас она узнает, что живет в его мыслях, а затем растопчет это, наслаждаясь тем, как ангел разбивается на кусочки и наконец-то паникует, выворачивая наизнанку свою истинную оболочку. Научит его чувствовать с помощью боли, принося столько бед, сколько ему в этой жизни не снилось. Ее ничто не остановит, даже если там прячется гребанная Вики, такая важная шишка во всей ситуации, от которой уже тошнить тянет. Может, таким образом он в конце концов вылезет из ее мыслей и откроет для себя такое явление, как ненависть.       Но в его мыслях нет Уокер: она проскальзывает лишь ненароком, как и его деспотичный отец вместе с редкими упоминаниями пророчества. Война немеет, когда в каждом уголке его разума видит саму себя, статную и гордую, вечно чем-то недовольную, пока смотрит на него. Грубо пихает его в бок, пытаясь пройти к Ади, ловит заинтересованный взгляд на балу, вспыхивает на Земле, пылая ярче, чем сам Нотр-Дам, больно прижимает его к полу, почти душит, даже не подозревая, что в этот момент он задыхается вовсе не от тренировки. Она везде: что-то объясняет, иногда улыбается и совсем редко смеется, вызывая в нем самые яркие эмоции. Путаясь в лабиринте собственных изображений, девушка выныривает в реальность, замечая в голубых глазах то, что так давно жаждала увидеть.       Испуг. Неподдельный и ничем не скрытый. Он старается держать себя в руках, но почти дрожит, не в силах выдержать привычную спокойную маску. Брюнетка сглатывает, не веря в то, что только что произошло, и, возможно, первый раз в жизни теряется. Не может отвести взгляда от его бледного лица, что так и ждет момент, когда она что-нибудь скажет.       Пусть рассмеется, втаптывая в грязь, как привыкла это делать с каждым, кто в нее влюбляется. Пусть выкрикнет самые отвратительные оскорбления, закатит истерику, убьет его на месте. Пусть сделает хоть что-нибудь, но не терзает его своим невозмутимым видом, выдерживая спокойное молчание. Дино боится неизвестности. Боится настолько, что кровь начинает стучать в висках, тревога подкатывает к горлу, а дрожь только усиливается.       Все становится во сто крат сложнее.       Из рук ангела вырывается ослепительная молния, уничтожающая длиннющий стеллаж с сотнями ветхих адских книг.       Точно турецкий ситком.