two thousand seven plus

Роджер никогда не хотел покончить с собой. Только вот тëмные капли так красиво падали на белую с разводами ржавчины поверхность ванны… А лезвие приятно блестело в свете тусклой лампочки, висящей на проводе. Но это были всего лишь тонкие порезы. Тонкие, многочисленные порезы. Мать спала — как удачно. Пришла с ночной смены, да так и спала весь день. Зато он не будет слышать её гневных воплей из-за двери. «Заебало.» Он резко провёл лезвием по коже, чувствуя острую, жгучую и успокаивающую боль. Когда он делал столько порезов рядом, рука постепенно теряла чувствительность, немея. До этого момента боль доставляла не то, чтобы удовольствие, скорее она просто отвлекала от остального. От страха. От непонимания. От Бена. Физическая боль лучше всего отвлекает от боли психологической, это все знают. И Роджер практиковал это уже давным-давно. А что, чёрт возьми, в этом такого, если он не знал, как по-другому снять стресс? Таблетки погружали в забытье, но он знал, что если сейчас искромсает всю свою руку к чертям, будет лучше. Просто лучше. В последнее время шрамы почти не заживали. Слишком часто ему причиняли боль. Роджер не знал, что сделал не так. Ему честно казалось, что он ничего плохого Бену не делал. Но вдруг он просто не помнит чего-то?.. Ведь Бен всегда говорил, что он глупый. Слёзы катились по щекам, но не от того, что рука горела — хотя это, наверное, тоже — а из-за того, что Тейлор жалел себя. Так низко и так мелочно. Кровь расплывалась красивыми пятнами, а он рассматривал их и думал: может, эти пятна — всё, на что он способен. Тогда он будет сидеть и истязать свою руку, пока кожа не превратится в единое кровавое месиво. После этого можно будет осторожно стряхнуть кровь, а после промыть, шипя от боли. И всегда, всегда носить толстовку. Увидят — в психушку упекут. Как объяснить врачам, что ему просто-напросто больно? Он еле сдерживался, чтобы не разрыдаться в голос от жалости к себе. Он написал уже миллиард сообщений Бену, спрашивая, в чём провинился, но хоть и каждое их них было прочитано, ответа так и не последовало. «Он меня ненавидит. Ненавидит. Ненавидит.» Громко всхлипнув, Роджер сделал очередное движение лезвием, закусывая губу. Больно. Рука начинала неметь. Подумав, он всё же отложил лезвие, швырнув его рядом с красной лужицей, и достал телефон. Выглядела рука чертовски красиво. «В Инстаграме такое быстро забанят, наверное» — думал он, делая фото и выкладывая в историю. Отвечать на сообщения — это хоть и не успокаивало так, как причинение боли себе или таблетки, но безусловно отвлекало. Уже через несколько минут в директ посыпались беспокойные вопросы. «Это просто красивая картинка из интернета» — примерно так отвечал всем Роджер. Было забавно, как все волнуются. Забавно, но грустно. Грустно, что люди пишут ему только тогда, когда видят кровь. 21:19 От: b.o.nn.e роджер, черт тебя дери, твоя фотография? 21:19 От: b.o.nn.e знаю, что твоя Грёбаный Фредди. 21:19 От: b.o.nn.e объясняй 21:20 От: lonelystar_pinky пхпхпх да не не моя просто из инета будь спок 21:21 От: b.o.nn.e перестань, ок? я знаю, что твоя 21:21 От: b.o.nn.e знаешь, может правило «мои проблемы — мои» и действует, но не с такими вещами 21:21 От: b.o.nn.e выходи на площадку через полчаса 21:22 От: lonelystar_pinky лол, что? 21:22 От: lonelystar_pinky просто фотка говорю же Выходить ужасно не хотелось. Но придётся. Роджер знал, что если Фредди пишет так, отвертеться не получится. Кое-как он промыл «рану», тихо шагая к шкафу и хватая первую попавшуюся толстовку. «Блять.» Это была она… Та самая чёрная толстовка с названием бренда на всю грудь, пахнущая приятным одеколоном и яркой до невозможности любовью, пьяными поцелуями и паром от электронной сигареты. Эту толстовку он «украл» у Бена полгода назад. А теперь… Теперь её хочется просто выкинуть, разорвать, но в то же время прижаться, сотрясаясь в рыданиях от любви — такой близкой, но такой далёкой одновременно. Непонятной и манящей, но никогда не подпускающей близко. Может, они с Джонсом и целовались в коридорах на глазах у всей школы, но были ли они настоящей парой? Что за бред. Конечно были. С горечью отшвырнув от себя толстовку, он достал другую, стараясь поменьше действовать левой рукой — из неё всё ещё сочилась кровь и любое прикосновение к чему-либо отзывалось болью в изрезанной коже. Эта толстовка, выбранная Фредди в секонде, была красной и почти безразмерной, Тейлор и сам не знал, почему почти не надевал её. Просто раньше он часто ходил в одежде Бена. Раньше. Улица встретила его холодным воздухом — Роджер даже удивился, почему не надел джинсовку. В любом случае, подниматься наверх поздно, и так опаздывает, к тому же просто не очень хотелось подниматься на последний этаж пешком, учитывая, что лифт сломался. Они с Фредди жили в соседних домах, причём двор был общим, поэтому долго идти не пришлось: минута, и он на месте. Меркьюри сидел в маленькой беседке: Роджер вспомнил, как в детстве они частенько прятались тут от ребят постарше. Теперь же краска на стенах, когда-то жёлтая, облупилась, вся беседка словно сжалась, да и в целом детей на этой площадке собиралось гораздо меньше. Поэтому сейчас, почти в десять вечера, тут было уже пусто. Тейлор сел напротив друга, облокачиваясь «здоровой» рукой на хлипкий деревянный столик. Он был без понятия, что можно сказать в такой ситуации. Точно не смеяться над кем-то или обсуждать последние новости, как это бывало обычно. — Покажи руку, — первые же слова Фредди были тихими и острыми, поострее тех лезвий, что лежали у Роджера дома. — Фредди, я уже объяснил, это просто… — Если «просто», то показывай. Тейлор, вздохнув, начал было задирать рукав на правой руке, хоть это и было ужасно — слева ткань толстовки постоянно касалась порезов, что причиняло невообразимую боль. На правой руке шрамов почти не было, тем более — новых. — Роджер, я на дурака похож? Покажи левую, ты же правша. Чёртов Меркьюри. Как можно аккуратнее, но всё равно морщась, Тейлор засучил второй рукав. Ткань неприятно липла к подсохшей крови, и от этих ощущений хотелось орать и биться головой об стены. — Так и знал, — покачал головой друг, но Роджер заметил, как мигом побледнело его лицо — значит, всё же надеялся на лучшее. — Придурок. — Давай без нравоучений, а? — Тейлор поморщился, то ли от боли, то ли потому что его действительно раздражала ситуация. — Мне было хреново, ясно? — Так почему ты не съел свою чёртову таблетку, а? Роджер удивлённо поднял глаза на Меркьюри, замечая, как гневно горит взгляд друга. Он что, знает? — Не понимаю, о чём ты, — понимая, что поздно строить из себя дурачка, выдавил он, но Фредди громко выдохнул, не давая даже попытки оправдаться. — Прекрати. — Что? — Прекрати, блять, врать. Думаешь, я не замечаю, что ты глотаешь это говно тоннами? Что не разрешаешь трогать тебя за запястья, что плачешь, стоит лишь всем отвернуться? Либо на плече у Дикки, — Фредди горько усмехнулся, наблюдая, как расширяются глаза Тейлора. — Я… Ты что, ревнуешь? — переводить тему было не очень уместно, но сейчас так не хотелось говорить о собственных проблемах, о которых, оказывается, Меркьюри знал… — К чёрту ревность. Я знаю, что только Джон мог помочь тебе так, как помог. Но я так больше не могу, Роджер, — друг поднял голову, и барабанщик заметил, что в его глазах блестят слёзы. — Меня заебали до жути эти секреты, ты притворяешься, что счастлив, а на деле… Тебе ведь очень хреново. Почему-то захотелось разрыдаться. Снова. В последнее время Тейлор много плакал. — Я счастлив, Фредди, — наконец проговорил он, снова кривя душой. — В моей жизни есть всё для счастливой жизни. — Тогда откуда эти порезы? — с горькой иронией спросил Меркьюри, зачем-то роясь в своём рюкзаке. — Проявление радости? Он положил на засыпанный осенними листьями столик беседки маленький белый рулончик бинтов и бутылёк с перекисью. Серьёзно? — Что ты делаешь?! — невольно взвизгнул Роджер, когда его руки коснулась смоченная в холодной жидкости ватка. — Если порезы продезинфицировать и забинтовать, будет меньше болеть, — объяснил вокалист так, словно маленькому ребёнку говорил. — Этим я и занимаюсь. — Придурок, — констатировал Тейлор, но руку не убрал. — Медсестра хренова. — Возможно. Они ещё немного помолчали — слышалось лишь шипение и мат Роджера, когда кожу жгло совсем уж нестерпимо. Наконец Фредди произнёс, склонившись над его рукой: — Может, расскажешь уже, в чём дело? Даже Дикки рассказал, или я уже не твой лучший друг? Вопрос, казалось бы, должен быть ироничным, но он прозвучал так ужасающе-печально, что стало даже стыдно. Очень стыдно. И тогда Роджера прорвало. Давясь непрошенными слезами, он рассказал обо всём: о том, как впервые попросил у Джо какой-нибудь антидепрессант, чтобы прекратить рыдать по каждому поводу и без, как оказался в том магазинчике, как постепенно стал принимать всё больше и больше, впадая в экстаз от странного ощущения вибрации и мурашек по всему телу, если немного перебарщивал. Как сошёлся с Беном, доверяя ему и рассказывая всё-всё, надеясь, что тот понимает, как начал замечать первые признаки безразличия того, как был слепо влюблён, везде следуя за тем, кто, кажется, его ненавидит за что-то. — Он просто перестал мне отвечать, — шмыгая, говорил Тейлор, отворачиваясь, чтобы слёзы падали на плечо и краем глаза наблюдая, как Фредди пытается зафиксировать бинт так, чтобы не развязывался. — Отписался везде, где можно, не блокировал, просто читает и не отвечает, понимаешь? — Понимаю, — отзывался друг, качая головой и, кажется, злясь. Впервые Роджер начинал понимать причины его злости на Джонса. — Почему ты раньше не рассказывал? Тейлор кое-как попытался улыбнуться, утирая слёзы свободной рукой. — У тебя и так всё плохо… Зачем тебе ещё мои проблемы? — Роджер, ты идиот, — Меркьюри наконец завязал правильный узелок и поднял такие же мокрые глаза на блондина. — Во-первых, ты мой друг, и без проблем ты бы казался одним из тех «идеальных» людей, которые скрывают свои чувства под масками… Эти противоположности эмо, ты знаешь. А во-вторых, у меня нет ничего, с чем я бы не справился, так что я без понятия, о чём-ты, когда говоришь, что у меня всё плохо. — Кто ещё идиот? — покачал головой Роджер, впиваясь взглядом в глаза вокалиста. — Ты не ешь целыми днями, каждый ланч под какими-то предлогами пропускаешь, от тебя одни кожа да кости остались, и это «ничего, с чем ты бы не справился»? Он почти с наслаждением наблюдал, как карие глаза друга наполнились страхом. — Я думал, ты не замечал, — наконец выдохнул он. — Не замечал, что у тебя половина подписок — блогеры с анорексией и что ты не ешь? Смешно, Фред. Меркьюри опустил глаза, наверное, не в силах больше вынести этот испытывающий взгляд. — Я просто хочу быть идеальным, ясно? Это моё тело. Моё здоровье. — Да тут никакого здоровья не осталось, — возразил Роджер, начиная потихоньку злиться. — Ты выглядишь, как скелет, ещё и шатаешься постоянно, будто напился. — Нет, Родж, никакой я не скелет. — Станешь им в ближайшем будущем, если не прекратишь голодать. — Я урод, — порывисто вздохнув, друг спрятал лицо в ладонях, но было заметно, как дрожали его губы. — Нет, Фредди. Это неправда. Ты очень красивый, правда. — Заткнись, — приглушённо проговорил тот, и Тейлор обиженно сжал губы. — Ненавижу, когда говорят что-то просто так, чтобы утешить. — Чтобы утешить?! — вспылил барабанщик. — Да я… Ты сам придурок, Фредди, ясно? Ты — икона эмо-стиля, твоя одежда, то, как ты красишься, эти тоннели в ушах, то, как ты ведёшь себя, боже, ты бы был моим кумиром, если бы не был моим другом, ясно? На несколько секунд повисло тяжёлое молчание, после чего вокалист разрыдался, стыдливо отворачиваясь и закрывая лицо руками. — Мне кажется, — выдыхал он между всхлипами. — Что все всегда смотрят на меня. Что видят во мне лишь жирного мальчишку, с которым ходят на историю, смеются и обсуждают за спиной… Ощущение, будто я тяжёлый, как мешок с песком, даже если за день почти ничего не съел. Даже тренироваться нормально не выходит, чтобы калории сжечь, я на первой минуте бега задыхаюсь, а знаешь, как сложно найти пустое место для бега? — Фред, — поражённо выдохнул Тейлор, протягивая руку к плечу того. — Я не знал… — Теперь знаешь. Я всё время о еде думаю, вот вижу дверь в школу, и сразу думаю о кафетерии, все улицы для меня состоят из кафе… Даже сейчас… Он окончательно умолк, содрогаясь в рыданиях. — Мне тяжело, Роджер, так тяжело, — еле говорил он, пока тот садился ближе, несмело прижимая к себе это действительно худое и истощённое тело. — Я помогу тебе полюбить себя, ясно? — как-то чрезмерно пафосно произнёс барабанщик, когда всхлипывания утихли. — Сам себя полюби сначала, — покачал головой и грустно усмехнулся Меркьюри, уже смелее глядя в заплаканные голубые глаза. — Я себя люблю. Я красивый, ясно? — Любить себя — это не только о внешности, — фыркнул друг. — Любить себя — это позволить себе иметь хорошее окружения и не изливать душу тем, кто не достоин этого. — Но ведь ты достоин? — Может быть. А вот Бен — нет. Они помолчали. — Ты его любишь? — наконец спросил вокалист, нервно теребя край рукава кожаной куртки. — Не знаю. Роджер и правда уже не знал.

***

Он снова пропустил репетицию из-за Бена. Но на этот раз причины были совсем другими. Обычно в такие дни Джонс вместе с Маццелло и остальной компанией проводили время за школой, выкуривая сигарету за сигаретой, придумывая какие-то «розыгрыши» и обсуждая всё подряд. Именно поэтому Роджер был уверен, что найдёт Бена там. Им нужно было поговорить. Срочно. Рука почти не болела: Фредди, храни его бог, действительно оказался прав, и бинты защищали от любого нежелательного прикосновения, теперь и толстовку носить можно было спокойно. Раньше Роджер так не делал, ведь сложно перевязать руку самому себе, ещё и когда на душе погано. За ночь он успел успокоиться, а теперь ещё и пару таблеток закинул: на этот раз Фредди действительно не мог этого видеть, потому что делал это Тейлор уже выйдя из студии. Но друг наверняка обо всём догадывался. Роджер подошёл к углу школы, уже слыша оттуда какой-то приглушённый смех. — Чёрт, отвянь! — весело выкрикивал кто-то, кажется, имея в виду совсем другое. Тейлор замер. Это был голос Бена. Бена мать его Джонса. — Ты не хочешь этого, верно? — смеялись в ответ, и Роджера начало подташнивать. Этот голос ему тоже был неплохо знаком. Он еле заметно выглянул из-за угла, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Это он и боялся увидеть. Джо Маццелло, растрёпанный и весёлый, зажимал у стенки Джонса, кажется, абсолютно не противящегося этому. Его зелёные-зелёные глаза весело блестели, а порозовевшие (от поцелуев?!) губы изогнулись в самой задорной улыбке, которую Роджер только видел в жизни. И он точно не спал. Сердце забилось в обиде, но Тейлор всё ещё стоял, и как завороженный смотрел, как Маццелло целует парня, его, Роджерового парня в губы, смеется и поглаживает по щеке, алеющей от счастья. Сейчас Бен даже не выглядел такой сволочью, как обычно. Да и Джо. Если бы, конечно, не существовало Роджера… Это должно было произойти: Маццелло обернулся. Обернулся, и тут же хитрая ухмылка озарила его лисье лицо. — Бенни, глянь-ка, твой малыш нарисовался, — проговорил он, кажется, ничуть не растерявшись. Роджер из последних сил держался, чтобы не выдать страха, волнения и боли одним лишь всхлипом. — Ну привет, — хмыкнул Джонс, облизывая нижнюю губу — такой знакомый до боли жест… — Привет… — Тейлор сжал кулаки, пытаясь разозлиться, но голос всё равно дрожал. — Нам нужно… Поговорить. Каждое слово он выдавливал из себя с трудом, в горле словно встал болезненный горький ком, не желающий проходить, а лишь увеличивающийся. — О чём же, мой сладкий? Бен издевательски ухмыльнулся, переглядываясь с Маццелло и словно случайно перебирая его пальцы. Мразь. — Всё… Кончено? — А сам как думаешь? — это Джо подошёл ближе, весело щурясь. — Думаю, да, — ещё немного, и Роджер расплачется. Серьёзно. Пока что он держался лишь на том, что не осознавал ситуацию до конца. Ну и ветер в голове после таблеток, конечно. — Погляди-ка, — «удивился» Маццелло, оборачиваясь к Бену. — Он умеет думать! Тот как-то криво усмехнулся, подходя ближе, заставляя Тейлора затрепетать с ещё большей силой. — Ты такой жалкий, — усмехнулся он почти в губы барабанщика, коротко целуя (Роджер чуть не потерял сознание) и отходя на шаг. Сознание сжалось и взорвалось тысячей фейерверков. — Бен встречается с Джо, — бесцветным голосом проговорил Тейлор, распахивая дверь студии, где вовсю шло обсуждение новой песни. — Кажется, уже давно. Мы расстались. — Мразь, — лаконично констатировал Брайан, сжимая чёрные губы. — Оба мрази. Никогда ещё Роджер не был так с ним согласен. Он разрыдался.

***

«К чёрту Джонса» — гласила надпись на чертовски непристойной для доброго и милого альбома фотографии: четыре поднятых в небо руки, показывающих недвусмысленный жест. Джон улыбнулся. Он был уверен, что теперь с Роджером всё будет хорошо.