two thousand seven plus

Она была самой красивой в мире. Утончённая, чем-то элегантная и прекрасная, она заставляла сердце Брайана трепетать. И ещё сильнее его брала гордость за нее тогда, когда он понимал — он создал её сам. Ну, почти. — Я сам! — кричал он, пытаясь приладить мелкую деталь и хитро посматривая на деда. — Конечно, — посмеивался тот. — Я просто помогаю. — Можно я сам попробую? — спрашивал Брайан через пару лет, крутя в руках деталь покрупнее. — Почему нет? — спрашивал в ответ дедушка. — Я только за. И так продолжалось несколько лет, пока она не была готова. Тёмно-красная, с тёмно-рыжим отблеском, будто меньше, чем другие гитары. Брайан пока что не очень умел играть, но он чувствовал, как в его руках этот инструмент приобретает особую силу. Будто… Будто она стала частичкой его души. Как те волшебные артефакты в мультиках, которые идут по телевизору, когда он приходит из школы. Только дедушка разрешал их смотреть сколько влезет. Если подумать… Они мастерили её несколько лет. С ума сойти. И она была идеальной. А вечером, после долгих тренировок, от которых пальцы у мальчика болели всё чаще, а мозг кипел от тонны переваренной информации, они сидели у камина с чашкой какао. Дедушка рассказывал истории из той книги, которую читал «потому что это интересная сказка» — на ней был нарисован большой несимметричный крест, золотой и блестящий. Она была красивой, эта книга. И истории в ней были очень интересными. Брайан так много помнил о тех днях, что казалось, что он провёл с дедушкой всю жизнь. Но на самом деле в детстве они виделись не так уж и часто — лишь изредка мама отправляла Мэя к нему, если была совсем без сил. И это был рай. Наверное, было бы не так радостно приближаться к небольшому одноэтажному домику дедушки, расположенному за городом, если бы не факт того, что происходило такое совсем редко. А тот день, когда дедушка подозвал его к себе и повел в гостиную, чтобы показать «что-то особенное для тебя» Брайан запомнил на всю жизнь. До этого у него почти не было друзей, но… — Как хочешь назвать его? Мальчик задумался, вспоминая первую историю, рассказанную дедушкой. — Адам.

***

Он нехотя открыл глаза, выключая будильник. Кошмары — именно так он называл подобные сны, пусть в них и не было того, что люди звали жутким — донимали уже почти месяц. Иногда после этих снов хотелось просто остаться в кровати и весь день лежать, пялясь в потолок. И всё чаще это нежелание брало верх, и он чуть не опаздывал на учёбу, за пять минут до предполагаемого выхода натягивая на худые ноги дорогие джинсы и думая о том, как же всё это, в сущности, бессмысленно. Всё чаще он забывал расчесать волосы перед выходом. Всё чаще замечал, что лак на ногтях облупился, а его это не заботит. Адам лениво приоткрыл глаз, пока Мэй топтался у его миски — она снова была полной, как и вчера вечером, как и вчера утром. Ворон почти не ел, максимумом было несколько кусочков мяса и, возможно, немного каши. Так было в последние дни. Конечно, Брайан возил его к ветеринару. Тот прописал какие-то капли, ради которых птице пришлось долго и упорно разжимать клюв, но, кажется, не очень-то помогало. Разве что на какое-то время. И становилось страшно. Сегодня он был особенно вялым. Вокруг жёрдочки валялось несколько мелких пёрышек, всё больше их собиралось именно тут, а не ровным слоем по всей комнате. Брайан уже скучал по изодранным плакатам, царапинам на обивке кресла в углу комнаты и коготкам, впивающимся в руку каждый раз, когда он открывал дверь. Теперь Адам летал гораздо меньше, и на подобные «шалости» у него просто не было сил. Хотелось надеяться на лучшее. Только вот Брайан не умел. Очередной день в школе — в последнее время он видел всё меньше смысла ходить туда. Конечно, была группа, и будь его воля, он бы ходил вообще только на репетиции. Сил не оставалось даже на замечания Роджеру — хотелось просто лечь и ничего не делать, возможно, включить какую-нибудь музыку на фон. Что-то жёсткое и без особой мелодии, просто чтобы заглушить окружающий мир. Вся группа словно отключилась — после фееричных съемок и гениальных идей наступило полное бездействие, вдохновения не было ни у кого. Конечно, в полнейшей апатии находился только Мэй, но все, похоже, уже привыкли. Фредди тоже выглядел едва ли хуже, чем обычно. Его скулы с каждым днём будто были всё острее, а одежда — просторнее. Всё чаще поверх полосатой чёрно-розовой водолазки оказывалась какая-нибудь безразмерная футболка, что, впрочем, не делала эмо менее привлекательным. И хоть он и жался по углам школы, если кто-то решал пообщаться с ним лично, каждый раз Меркьюри расплывался в такой сладко-весёлой улыбке, что собеседник таял. Хотя Брайану эта манера общения казалась несколько идиотской. Сильнее всех, пожалуй, изменился Роджер. Он стал гораздо тише, потому что если раньше он встречался с одним из «королей школы», то теперь превратился в обычного изгоя-эмо, какие есть в каждой школе, наверное. И было заметно, что Тейлора это чертовски пугает. Джон всё так же поддерживал всех троих при возможности, но было заметно, как же он устал от всего этого. Он выдвинул строгий протест против зависимости Роджера, и, начитавшись кучу статей о том, как правильно избавляться от таблеток в жизни, придумал какую-то хитрую схему — не похоже, что Тейлор очень-то ей следовал. Но, кажется, старался. Брайану вот жалость была не нужна. Ему вообще никто не был нужен. Постепенно он привык к группе, и относился ко всем нейтрально — за исключением тех моментов, когда Роджер творил что-то своё, идиотское. Но в целом проводить время со всеми тремя было уже не так противно. Именно поэтому всё чаще они сбивались в кучку, проводя время вместе и так же вчетвером ходя по школе. Всех, кроме Джона не раз били, в основном за внешний вид, конечно. И сколько бы раз Мэй не повторял себе, что готы — одиночки и не должны ходить в компаниях, пришлось признать, что так гораздо безопаснее. Так что и сегодня он привычно подошёл к Джону на условленном месте, и почти беззвучно они пошли в школу. На самом деле Джон не очень-то умел молчать. Ничего ужасного, просто Дикон, видимо, не понимал, что не всегда для контакта нужно разговаривать. Брайан, конечно, сообщил ему об этом, но было заметно, что басиста разрывает желание поговорить о чём-то. — Ну? — наконец не вытерпел Мэй, поворачиваясь к нему. Тот дружелюбно улыбнулся. — А я вчера с Фредди по телефону говорил. Брайан нахмурился, не понимая, в чём вообще новость. — И что? — Ну, — тут же смутился Дикон, будто не сам так ждал, пока ему дадут заговорить. — Мы раньше не общались особо… — Ясно, поздравляю. Не то, чтобы Мэю было неинтересно, но с расспросами и щенячьими восторгами — это к Роджеру. У барабанщика это выходило забавно и даже… Мило? По крайней мере, Брайан слабо представлял даже ободрительную улыбку или что-то вроде того в своём исполнении. Когда они подошли к эмо, болтающим о чём-то у шкафчиков, в голове у гитариста крутилась идиотская «Come To Church», которую он, к собственному стыду, вчера даже подобрал на гитаре. «Come to church with me… Чёрт.» Песня была не только чересчур сладкой и милой по звучанию, совсем не такой, какие обычно слушал Мэй, так ещё и текст был до жути идиотский. Зато в голове застревала надолго. Чёрт бы побрал эти мюзиклы. — Как дела, что нового? — необычно оживлённо спрашивал тем временем Меркьюри, похоже, сразу у всех. — Хорошо, — с готовностью отозвался Джон, подходя ближе и открывая свой шкафчик. — А у тебя? — Замечательно, спасибо, что спросил, — расплылся в улыбке Фредди. — Я вчера такое придумал, закачаетесь… — А раньше сказать нельзя было? — возмутился молчавший до этого Тейлор. — Всё это время мы обсуждали инстаграм какого-то ноунейма, а теперь ты решил вдруг рассказать о чём-то? В последнее время он был каким-то раздражительным. — Спокойно, дорогуша, — прервал его полный злобы монолог Фредди. — Я хотел рассказать новость всем сразу, ясно? Роджер тут же сник, кивая. — Ладно, понял. — Так во-о-от, — протянул вокалист, улыбаясь Джону, сгорающему от нетерпения. — Я… Смог сочинить песню! — Серьёзно? — удивился басист, ещё больше оживляясь. — Ну не врать же мне. — Чего? — поднял брови Тейлор, снова вклиниваясь в разговор. — А как же творческий кризис? — Видимо я из него вышел, — пожал плечами Меркьюри. — А что, ты не рад? — Нет, рад, — покачал головой тот. — Просто… Он замолк, но Брайан и без того понял, что имел в виду барабанщик. Кажется, он перестал чувствовать себя «лучшим другом» в обществе Фредди — иначе подобное поведение было трудно объяснить. — Что у вас сейчас? — поспешно спросил Дикон, кажется, тоже понявший, что происходит. — У меня литература… — Чёрт, — вздрогнул Роджер. — Физика… — И в чём проблема? — не понял Меркьюри. Брайан молчаливо наблюдал за тем, как Тейлор вздыхает, сжимая кулаки. — Тест, — наконец проговорил он. — Завтра последняя пересдача… Я точно запомнил. Сегодня я точно не напишу. И подготовиться не успею. — Да брось, — улыбнулся ему Джон, кладя руку на плечо и стараясь быть ещё дружелюбнее. — Я, кажется, понял, про какую ты тему, там не очень много учить. — Это тебе не много, — горько покачал головой тот. — А у меня на формулы и даты башка дырявая… Фредди кивнул, видимо, вспоминая какие-то случаи из жизни друга. — Если, конечно, тебе кто-то не поможет… — задумался он. — Джон? — Я могу! — тут же кивнул тот. — Или… Блин, мне брата с тренировки с другого конца города забрать надо… Он поёжился — видимо, и самому не очень хотелось ехать куда-то далеко. — Прости. — Я тоже не могу, — вздохнул Фредди. — Мама просила помочь кое-в-чём… Он повернул голову, и Мэй понял, что сейчас все смотрят именно на него. — Я не буду, — качнул головой он. — Я что, похож на учителя? — Ну, если помаду смыть, — хмыкнул Меркьюри — то вполне. Да ладно тебе, один разок-то можно? Да и Роджер у тебя уже был. «И ничем хорошим это не закончилось» — подумал Брайан, но вслух только отрезал: — Нет. — Ну Бра-ай, — протянул Роджер, «включаясь». Только он называл так Мэя, и это бесило. — Пожалуйста! Я не буду отвлекаться и всё такое, просто мне ну правда-правда очень нужно. — Я не… — Вот представь, я не сдам, у меня будут плохие оценки, меня выгонят из школы, у меня не будет образования, работы, семьи, так и загнусь в подворотни… А всё из-за какого-то чернявого буки, которому лень объяснить мне разок физику! Дикон хихикнул, слушая этот монолог. — По-моему, ты переборщил. — А я думаю, самое то, — улыбнулся Меркьюри. — Так что, Мэй? — Ладно. Как же Брайан ненавидел, когда эти трое вот так вот давили на него.

***

Осень брала своё, и небо уже несколько дней покрывали серые облака, иногда выпускающие из себя несколько холодных мелких капель. В целом именно так чувствовал себя Брайан — только, в отличие от погоды, у него всегда было такое настроение. Вообще-то ему было плевать, дождь или солнце за окном — для него весь мир был серым уже давно. Просто в нём не было смысла, в этом мире. И какая разница, хорошая ли на улице погода? Он перешагивал через лужи, хмуро кутаясь в чёрное пальто, красивое, дорогое, но, кажется, абсолютно бесполезное. Холод лучше, чем жара, но тоже не очень круто. Весь день настроение было особенно паршивым. От дурацкой Come To Church, засевшей в голове с утра, до противной мороси, витающей в воздухе прямо сейчас, в середине дня. Ещё и с Тейлором возиться придётся, правда, чуть позже, в шесть вечера. Есть время, чтобы… Чтобы что? Всё чаще Брайан просто сидел, уставившись в одну точку и не думая ни о чём. Просто абстрагируясь от окружающего мира, чтобы ничего не видеть, не слышать и не чувствовать. Иногда подобное происходило даже на уроках. Чувствовать? А зачем? Чувства причиняют нам боль, практически любые. Брайан научился не чувствовать буквально ничего. Кажется. Но во время последних снов он терял эту невероятно удобную способность. Он ненавидел эти сны. Конечно, за ним никто не заезжал, когда заканчивались уроки. Он сам попросил об этом мать. Ещё не хватало ему подачек от этих… И сам дойдёт. Ему было без разницы, как добираться до дома. Но если есть выбор — лучше в одиночестве. Поэтому и автобус он предпочитал пропускать, даже если шёл дождь. Что может быть хуже оравы одноклассников вокруг? Ворота закрыты — кажется, дома ещё никого не было, ну и замечательно. Скоро младших привезёт мать, а потом начнёт собирать на какие-то занятия по развитию. Брайан надеялся (если он вообще умел надеяться), что его не потревожат. Он очень устал от людей. Чертовски устал. Дома было тихо. Он стянул массивные чёрные кроссовки, повесил пальто и зашагал по лестнице в свою комнату, не смотря по сторонам. Только вот… Было как-то слишком тихо. Войдя в комнату, он не сразу понял, что не так. А когда понял — замер, не в силах поверить в увиденное. — Чёрт, — он шагнул назад, упираясь спиной в закрытую дверь. Он-то думал, что хуже его жизнь стать уже не может. Наивный. Да и надежды уже не было. Он давно исчерпал все попытки надеяться на лучшее, а теперь… Теперь он смотрел на тельце мёртвой птицы в углу собственной комнаты. И сердце, которое должно было бы биться чаще, чем обычно, кажется, перестало биться совсем. Простояв так несколько минут, он всё же подошёл ближе, садясь на корточки и касаясь холодных перьев пальцами. Сколько он уже лежит тут? Час? Десять минут? Неизвестно. Но было предельно ясно — Адам мёртв. Все, кто ему дорог умирают.

***

В тот день светило солнце и пели птицы. Брайану было четырнадцать, вот только-только исполнилось. Он любил какао. Тогда ещё любил. Обычно они с дедушкой пили его по вечерам, но теперь Мэй пил этот напиток, даже если того не было рядом. Потому что дедушку отправили в дом престарелых. В дорогой, красивый, далеко расположенный дом престарелых. Там тебе вежливо улыбнётся любая медсестра, проведут куда нужно и всё расскажут. Но как же это всё было фальшиво. Брайан не сразу понял это. Он ездил навещать дедушку два раза в месяц, иногда пропуская школу просто ради того, чтобы увидеться с ним. Но он прекрасно видел — дедушке плохо. Тот и сам нередко об этом говорил. — Тут на гитаре нормально не поиграешь, — говорил он, откладывая свою акустику, деревянную и старую, как сам мир. — Всё вокруг давит. Видишь эти белые стены? И Брайан глядел вокруг, понимая, что атмосфера тут действительно не та, в которой можно свободно играть на гитаре. Он и сам нередко пытался что-то спеть, но белые стены нагоняли тоску, и получалось гораздо хуже, чем можно бы было. А дедушка тут жил вот уже два года. Мама почти не заезжала, все новости и гостинцы передавая через Брайана. Но он оправдывал её. Тогда ещё оправдывал. Может, он бы не узнал ничего, не окажись он тогда рядом. Тогда, когда маме позвонили. — Вы уверены, что это он? — казалось, она говорит почти без эмоций. Лишь нижняя губа подозрительно дрожала. — Всё… Всё понятно. Хорошо. Она коснулась лба, хмурясь. Этот жест тоже выдавал её волнение, и Брайан об этом прекрасно знал — не маленький уже. — Что случилось? — он осторожно подошёл ближе, замечая, что мама всё ещё сжимает телефон, завершив звонок. — Твой дед… — она посмотрела на него, но глаза ее были сухими. — Он умер, Брайан. — Не смешно. Он шагнул назад, с расширенными глазами смотря на мать. Дыхание мгновенно сбилось. Это не может быть правдой. Не могло. Не будет. Но… Он долго не верил. Несколько дней точно. А когда понял, рыдал в подушку ещё столько же. Мальчики не плачут, но чьё это вообще правило? Постепенно он запер эту грусть в себе. Научился молчать, сдерживая слёзы, а после и вообще забыв об их существовании. Боль — это не когда у тебя вода из глаз. Боль — это когда грудную клетку что-то разрывает, и ты практически слышишь хруст рёбер, но стоит лишь посмотреть туда — кожа цела, одежда цела. Но изнутри ты давно мёртв. А самое страшное — маме, кажется, было плевать. Он видел, что она не плакала, словно не переживала, словно ей не было больно, как ему. Отчим тоже вёл себя практически так же, как обычно — он-то ладно, он деда почти не знал. Но… Сейчас Брайан чувствовал себя таким одиноким в этом водовороте жизни, где он остался на одном месте и не мог сдвинуться, глядя, как воспоминания уносит поток. Боль превратилась в скорбь, а скорбь — в обиду. Чёрную, как ночь, тяжёлую и страшную обиду. Кто мог утешить Брайана? Никто, кроме него.

***

Он понял, что сидит вот так вот уже… Сколько? Часы показывали чуть больше пяти. Значит, он сидел уже по меньшей мере полтора часа. Ну да, вон и крики младших снизу слышны. Брайан кинул короткий взгляд на Адама. На сжавшегося, чёрного и абсолютно мёртвого Адама. Было абсолютно ясно — ворон не просто заснул. Боль, последние несколько лет спрятанная глубоко в сердце, разгоралась снова, и хотелось кричать… Но вместо этого он с безразличным выражением лица встал, озираясь в поисках… Чего-то. На глаза попалась небольшая обувная коробка — с того «шоппинга» мама всё же привезла ему какие-то кеды, идиотские и некрасивые, но сейчас очень кстати оказавшиеся у дверцы шкафа. Он вытряхнул их из коробки, снова касаясь замёрзшими пальцами тёмного сжавшегося тельца. И это — всё, что осталось от единственного настоящего друга? Кучка чёрных перьев? Он зажмурился, чувствуя, как к глазам подступают непрошеные горячие слёзы. Нет, он не будет плакать. Слезами не поможешь. Вместо этого он закусил губу, чувствуя сладковатый привкус чёрной помады и аккуратно положил Адама в его новое пристанище. Гроб для птицы. Как мило. — Адам умер, — он стоял в дверях родительской спальни. Мать как всегда вязала. — Что? — она обернулась, но, заметив коробку в руках сына, удивлённо привстала. — Ты в порядке? Хочешь поговорить? Тупое притворство. Брайан знал, что ей плевать. — Всё нормально. Просто сообщил, — сжав губы, он вышел из комнаты, направляясь в прихожую. Адама нужно похоронить. И он знал, где это будет лучше всего. На его могиле не будет крестов. Брайан не верит в дедушкины сказки. Давно уже перестал. Шнурки завязывались слишком медленно, выскальзывая из пальцев и заставляя материться чуть ли не вслух. Да, он определённо был на взводе. — Блай, хочу поиглать с… — послышался топот маленьких ножек — это в прихожую за ним забежала Агата. Он смерил девочку злым взглядом, коротко бросая: — Птички больше нет, поняла? Иди к маме. Он еле сдерживал агрессию внутри себя, но даже в этих словах прозвучал гнев, гнев и… Бессилие. — Чего? — удивилась сестра, смотря на Брайана снизу вверх. — Умер он. Уйди. Ещё немного, и он бы сшиб её, просто чтобы хоть как-то выплеснуть эту волну злости, нахлынувшую на него. Не глядя на опешившую Агату он вышел из дома. — Ма-а-ам?! — послышалось из-за двери.

***

Брайан похоронил его под деревом за домом, там же, где хоронил всех животных, принесённых вороном. Теперь он тут был, словно король. Яма вышла небольшой — скоро должен был прийти Роджер, да и для небольшой обувной коробки самое то. В любом случае Мэй не верил в загробную жизнь. Он слышал, как отъехала мамина машина вместе с младшими, значит, дома опять никого на ближайшие три часа — наверняка Агата затащит всех в какую-нибудь кафешку. Что ж, оно и к лучшему. Не хотелось отвечать на лишние вопросы. Отчим вернётся из офиса поздно, мама с мелкими тоже, значит, никто не будет спрашивать, неужели у Брайана появился друг, кто он, кто его родители и где они работают, и далее всё в том же духе. Мам, познакомься, это мой друг, он открытый гей и сидит на таблетках, а ещё я его ненавижу из-за того, что он идиот, но тем не менее вот он, у нас в гостях, делает физику. Ты не против? Даже смешно. Брайан умел запечатывать боль глубоко в себе. Научился уже давно. И именно это ему сейчас предстояло сделать. Он уже сорвался на Агату, и этого было вполне достаточно, чтобы внешне охладеть ко всему… На какое-то время. Если его не доведут. А он очень надеялся, что не доведут. На самом деле ему хотелось исчезнуть. Просто перестать думать обо всём, что заполняло голову. Смерть Адама, из-за которой он наверняка ещё разнесёт что-нибудь в своей комнате, несколько напряжённые отношения с группой, визит Роджера… Ему нужно хотя бы заснуть. Чтобы ничего не видеть, ничего не чувствовать. Может, на время… Ещё некоторое время он сидел, пытаясь очистить разум от навязчивых мыслей, но получалось слабо. В реальность его вернул звонок телефона, кажется, продолжающийся уже какое-то время. — То есть если я не опаздываю, ты просто решаешь не открывать, — без промедления выпалил Тейлор, стоило лишь Брайану снять трубку. — Я уже минут десять у ворот стою! — Заткнись, иду уже, — бросил Мэй, вставая, и чувствуя, как всё тело наливается свинцом. Они не пойдут в его комнату. Не хватало ещё вопросов от этого придурка. Они будут заниматься на кухне. Роджер сегодня оказался на удивление тихим. Может, хроническая усталость Брайана делала своё дело, а может у барабанщика и правда в голове что-то щёлкнуло. Он почти без истеричных выходок нарезал карточки-запоминалки по просьбе Мэя, честно пытался учить термины и формулы, выдавая раздражение лишь хрустом пальцев (это невероятно бесило) и судорожными вздохами. Самому Тейлору просто хотелось спать. Как только хлопнула дверь подъезда, он привычно достал баночку с таблетками, но… Там осталось только на дне, а заначка была не бесконечной. Возможно, Роджер не отличался экономностью, но теперь решил принимать «лекарство от грусти» только в крайних случаях. Ну или не очень. И сейчас из-за этого решения противно и тревожно билось сердце. Впрочем, он привык. Он крутил в руках эту баночку, пока Брайан нудно и абсолютно севшим голосом объяснял какую-то скучную тему. Было заметно, что ему тоже невероятно скучно. — Может, перерыв? — предложил Тейлор, зевая. — Хотя бы ма-а-аленький… — Ладно, — фыркнул гитарист, наверное, уже тоже уставший. — Десять минут. — Ну вообще я хотел… — Мне плевать. Роджер обиженно замолк, бросая взгляд на бежевую акустику в углу. — Можно я поиграю? Мэй на несколько секунд прищурился, словно обдумывая что-то и наконец бросил: — Возьми. Тейлор тут же вскочил, хватая гитару — судя по расположению, Брайан не очень часто на ней играл. Поспешно и кое-как проверил струны, не особо заботясь о настройке. Ему нравилось подбирать на гитаре всякий бред, поэтому он часто брал её в руки просто для того, чтобы проверить, как прозвучит в его руках та или иная мелодия. Он проверил один аккорд. Другой. — Come to church, — пропел он, вспоминая, как переставлять пальцы. — Come to church, come to church with me… Откуда он эту песню-то помнит? — Заткнись, — послышалось сзади. — Чего? — удивлённо обернулся Роджер, уставившись на Мэя. — Перестань играть этот бред, — выдохнул тот, через пару секунд всё же добавляя — Пожалуйста. — Но это просто песня… Ты её знаешь? От внимания Тейлора не укрылось, что Брайан замешкался на пару секунд, прежде чем ответить. — Нет. Отдай гитару, пожалуйста. Последнее слово он произнес с таким нажимом, что оно просто-напросто теряло всю свою вежливость. — Зачем это? — снова спросил барабанщик, всё больше удивляясь поведению гота. Тот рыкнул что-то злое и не очень аккуратно ухватился за гриф гитары, дёргая на себя. Выпуская из рук инструмент, Роджер вскочил — теперь их разделяла только спинка стула. — Отдай! — воскликнул он, перехватывая-таки гитару левой рукой и отпихивая стул. Расстояние между ними с гитаристом мгновенно сократилось до шага. Было прекрасно видно его каре-зелёные глаза, очерченные чёрным и сейчас сверкающие искренним гневом. Открыв рот, чтобы бросить ещё что-то, он перехватил Тейлора за запястье, и… Сжал зубы, потому что тот отлетел от него на метр, шипя: — Не трогай, блять! Барабанщик отвернулся от Мэя, засучив рукав, чтобы подуть на саднящую руку. Кожа, а точнее то, что от неё осталось, горела от нестерпимой боли. — Ты режешься? — коротко и уже не с таким запалом спросил Брайан, оставаясь на месте. — Заткнись. Роджер сжал зубы, ненавидя себя сейчас. Спалился. Так легко и так страшно. — Режутся только нытики, — сказал, словно ножом отрезал, гитарист. А то, чёрт возьми, Роджер не знает. — Я не нытик, — фыркнул он, чувствуя, как от боли на глазах выступают слёзы. Ничего. Скоро пройдёт. «Пройдёт ведь?» — Самый настоящий. С этими словами Брайан отвернулся, отставив гитару и собирая в стопочку карточки, лежащие рассерженной кучкой на столе. Тейлор знал, что он прав. Те, кто режутся просто боятся смерти. Они лишь ноют, причиняя себе боль, чтобы выразить её хоть в чём-то. — Знаешь что, — выпалил он, подскакивая к столу и вырывая карточки из рук гитариста. — Я и сам доучу. Удачи. Забыв обо всём, он вылетел из дома, кипя то ли страхом, то ли злостью. Брайан посмотрел вслед удаляющемуся барабанщику. Если честно, было даже почти плевать на этого придурка… Только вот злость всё ещё кипела где-то в груди, ненадолго сменяя привычное опустошение. Он выкинул карточки, которые не забрал Роджер и посмотрел на практически пустой стол. Там оставалась лишь баночка. Небольшая пластмассовая баночка с теми самыми таблетками, о которых Тейлор слёзно признался на днях. Антидепрессант, помогающий забыть плохое. Мэй потряс сосуд в руке — таблеток там было не очень много, но если… Он ведь хотел всё забыть. И раз уж есть такая чудесная возможность. Конечно, сердце забилось чаще, когда он глотал таблетки одну за другой, морщась от горечи и запивая обычной водой — алкоголя в доме, к несчастью, не было, даже «фамильного». Подумав, он выгреб все самые «опасные» по его мнению таблетки — хуже от них точно не станет. Точнее, лучше. Не важно. Первым признаком того, что всё идёт по плану, стала необычайная лёгкость во всём теле. Захотелось подпрыгнуть, взлететь, но Брайан понимал, что это просто эффект от таблеток. Неужели ничего серьёзного больше не будет? Он убрал аптечку на место, словно ничего не произошло, достал лист бумаги, посидел над ним, наблюдая за разноцветными пятнами, ползущими по белой поверхности, написал: «Да, это суицид», зачеркнул. Предсмертная записка не должна выглядеть глупо или по-юмористически. Он ведь и правда собрался умереть. И его это почти не страшило. Скрипнул пол. Кого там ещё принесло? — Брайан, — послышался знакомый хриплый голос сзади. — Всё в порядке? Я… — Что ты тут делаешь? — выдохнул Мэй в лицо барабанщику. — Ты же свалил, вот и вали снова. Сейчас этот придурок был вообще не в тему. — Да послушай же меня! — воскликнул тот. — Ворота и дверь закрыты, мне не выйти. Открой их, пожалуйста, и я уйду. Брайан чуть прищурился, глядя на него, но всё вокруг самую малость плыло, и он выдохнул сквозь зубы, качая головой. Попытки вспомнить, действительно ли он закрывал ворота и дверь, успехом не увенчались. — Ладно, — наконец сказал он, выходя из дома и нажимая специальную кнопку у двери. — Всё, ворота я открыл, иди. — Конечно, — улыбнулся тот. — Удачки! И не забудь поменять струны на красной гитаре, ладно? Ты давно этого не делал. Брайан нахмурился, пытаясь понять, что не так. Но в голове царила каша, и он просто поплёлся к себе в комнату, чувствуя, что его подташнивает. Заметил, что всё ещё сжимает в руке злосчастный листок и швырнул его на прикроватную тумбочку, понимая, что ноги уже не очень-то держат и медленно ложась. Он не знал, сколько времени прошло. Кажется, он погружался в какое-то забытье, а может, просто спать хотел, вовсе не от таблеток. В любом случае, оно становилось всё больше. Больше, больше, больше, больше. «Come to church…» Последним, что он видел, было доброе и родное лицо дедушки, почему-то умоляющее сменить струны на красной гитаре и медленно превращающееся в весёлого Роджера.