I'll be with you from dusk till dawn

Not tryna be indie / Я не пытаюсь звучать как инди, Not tryna be cool / Не стремлюсь быть крутым, Just tryna be in this / Я просто стараюсь быть частью игры. Tell me, are you too? / Скажи, а ты тоже? Can you feel where the wind is? / Чувствуешь, откуда дует ветер? Can you feel it through / Чувствуешь, как он задувает All of the windows / Сквозь все окна Inside this room? / В этой комнате?

***

      Жизнь за жизнь.       Финнику удалось застать меня врасплох прямолинейностью и близостью, я смущенно опускаю глаза и пытаюсь придумать какой-то ответ, но слишком сбита с толку.       - Может, объяснишь?       - Объясню. Но ты должна понять – я не пытаюсь играть в бога, Энни. Я знаю, что когда ты будешь там, в Игре, тебе придется все делать самой. Но сейчас… клянусь всем, что у меня есть, сейчас я сделаю что угодно, чтобы тебя спасти.       Я ошарашена и окончательно ничего не понимаю. Инстинктивно я подтягиваю колени к подбородку, бесцеремонно забросив ноги на кровать Финника и обнимая их руками, словно закрываясь от него.       - В детстве у меня была только мама, - говорит он, и я понимаю, что слова даются ему непросто. – Она говорила, что отец сгинул в море, когда я еще не успел родиться. Может это и ложь. Какое-то время, пока я был маленьким, мама работала прачкой в порту – стирала паруса и брезент для капитолийских барж, для кораблей. Когда мне исполнилось пять, она заболела, и болела сильно… в общем, есть нам было нечего. В одно лето, когда было совсем плохо, я три дня сидел возле ее кровати и плакал от голода. Иногда соседи нам давали что-нибудь – приносили рыбу и я ее чистил, а потом мы ее ели сырой, но в тот день было совсем плохо.       Одэйр говорит очень быстро, но я все равно не понимаю, куда он клонит. Когда ему было шесть, я еще пешком под стол ходила.       - Я знал, что можно самому ловить рыбу и ее продавать, но не умел. Я вообще… Я все младенчество был с мамой и не умел даже читать, а уж рыбачить и подавно. В общем, тогда я решил, что если не сделаю что-нибудь, то она умрет и меня заберут куда-нибудь. Я так боялся, что она умрет, Энни, у меня ведь больше никого не было. Однажды утром, когда мама спала, я нашел бельевую веревку и попросил на рынке крючок – выменял на какую-то безделушку. Потом пошел на море, сел на пирсе и опустил его на веревке в воду, стал ждать. Наживки у меня не было, что делать, я не знал. Сидел так минут сорок, ничего не поймал, плакал, кричал на воду, орал рыбе, как я ее ненавижу. Было рано, и никого еще не было на пристани, но потом я заметил, что из моря ко мне приближается лодка.       Внезапная догадка пронзает меня, и я прижимаю руку ко рту. Этого не могло случиться. Я не помню, но ведь и не могу я помнить такое...       - Там был мужчина и маленькая девочка в холщовой рубашке. У них были ведра, полные рыбы! А у мужчины была настоящая удочка и сети, где еще трепыхался живой улов. Лодка причалила недалеко от меня, мужчина начал ее пришвартовывать, а девочка вылезла из лодки, подошла ко мне и сказала: «Ты что, глупый? Кто на такое рыбачит?»       Финник улыбается, и я тоже хочу усмехнуться, но с замиранием сердца жду продолжения.       - «Раз ты такая умная, покажи мне, как надо» - ответил я. Минуту назад я рыдал, а сейчас оскорбился ее словами про мою удочку, представляешь? Девочка спросила, почему я не попрошу папу меня научить, и я сказал, что у меня нет папы и что моя мама, наверное, тоже скоро умрет. Тогда она пошла к своему отцу и попросила у него удочку, но он пришел и посмотрел на меня. Потом отдал девочке ведро рыбы – самое маленькое, которое было в лодке, и сказал отнести его маме домой. Он остался со мной на пристани до вечера, учил меня рыбачить удочкой и сетями. Я тогда почти ничего не поймал, но он отдал мне всю рыбу, которую поймал и хотел продать. Этого мужчину звали Изот Креста.       Минуту мы сидим молча.       Мне хорошо известно, что такое долг, Энни Креста, и я уже очень давно тебе должен.       - Ты должен не мне, а моему отцу, - наконец говорю я. – Это ведь он тебя всему научил.       - Ты бы тоже меня научила, но тебе было четыре года. – Одэйр улыбается. – Да, это так. Твой отец потом еще несколько раз заходил к нам, приносил рыбы или хлеба, но я уже научился сам добывать еду, а в семь лет пошел в Академию. Там… в общем, кормили хорошо, и не только.       - Не волнуйся, я знаю про все в Академии. Нерей мне сказал. Наверное, вам с мамой здорово помогли.       - Даже так, - усмехнувшись, Финник залезает с ногами на кровать, как я. – Значит, ты не из болтливых.       - Из гроба сложно кому-то что-то разболтать. Шутка, - говорю я, и заметив его выражение лица, перевожу тему. – И что, теперь ты из чувства долга не можешь позволить мне умереть?       - Не только из-за этого. Сложно объяснить.       - Попробуй. Времени у нас вагон.       Вообще-то это не так – времени у меня конкретно с гулькин нос, но в рамках сегодняшнего дня мы можем разговаривать хоть всю ночь. Надо же, я сижу на кровати Финника Одэйра и хочу проговорить с ним до самого утра.       А он?       - То, чему научил меня твой отец, спасло жизнь не только мне, но и моей матери. Мне удавалось потом менять рыбу на какие-то лекарства, хоть они и не особо помогали. Когда я пошел на профи, мне удалось найти ей настоящего доктора. И потом, на Жатве, когда мне было четырнадцать, я знал, что мне нужно идти на Игры сейчас. Потому что тогда, на пристани, ты подарила мне шанс жить и помогать жить ей.       Сложная цепочка долгов замкнулась, потому что теперь Финник помогает выживать мне.       - После победы все стало лучше, я свозил ее в Капитолий, она совсем здорова и счастлива. И потом… когда я увидел тебя на нашем пляже, я тебя сразу узнал. У тебя такие же круглые громадные глаза, какими я их в детстве запомнил, и ты похожа на отца. Только имени я не знал, потому что в нашу первую встречу твой папа звал тебя рыбкой. Точнее, он говорил «моя рыбка». Тебе подходит это прозвище.       Одэйр смеется, и я почему-то тоже. Съедаю еще одну конфету и смотрю в окно, где солнце медленно начинает скрываться за рядами столичных высоток, окрашивая небо в пурпурно-золотой.       - Когда тебя вызывали на Жатве, клянусь – я хотел ударить этого Калхвича с его несчастливой рукой, придушить прямо на месте. Это какая-то глупая насмешка судьбы, я не верил, что это все правда. Я видел твоего отца в толпе и мне было так больно… Он ко мне приходил, - добавляет Финник низким голосом. – После Жатвы. Ни о чем не просил, даже почти ничего не сказал. Я сам ему пообещал, что не дам тебе умереть. Поэтому меня так взбесило, когда ты сама в первый день ходила полумертвая!       - Очень мило. Мне-то ведь вообще никто ни слова не говорил, кроме странных намеков. Странно, что ты рассказал сейчас.       - Боюсь об этом пожалеть, - грустно улыбается Одэйр.       - Не скажу я Нерею ничего.       - Дело в другом. Не хочу дать тебе надежду и… что ничего не выйдет. Мэгз бы злилась, узнав все, что я тебе сказал. Энни, есть вещи, которые никому из нас не подвластны. Когда будешь на Играх, узнаешь.       А они, кстати, совсем скоро. Я хочу завести разговор о подготовке, об интервью, обо всем, что может ждать на Арене. Но лишь смущенно выдавливаю:       - А каким будет мое платье? – чем вызываю смех Финника.       - Я его не видел, но дал Пульхерии точные указания. Если все будет так, как я это вижу, тебе понравится, и зрителям тоже.       Никогда бы не подумала, что у Финника Одэйра страсть к созданию одежды. Особенно женских платьев.       - Я думал о том, как встретил тебя на пляже спустя столько лет. Это было очень странно и одновременно… как-то правильно, что ли. Как будто так должно было случиться и я всегда это знал.       Все время нашего разговора я пытаюсь вызвать хоть какие-то детские воспоминания о том дне, когда я впервые увидела Финника, но то ли я была слишком мала, то ли детское сознание посчитало это слишком незначительным, чтобы хранить долгие годы - вспомнить мне ничего не удается.       За окном темнеет, зажигают ночные огни, и чем больше Одэйр говорит, тем сильнее я чувствую, что мне хочется слушать его дальше и дальше, и наконец мы уже разговариваем обо всем подряд – как однажды на рыбалке ему удалось заколоть трезубцем маленькую акулу, какие узлы кто умеет плести и какое у кого любимое время дня.       - Рассвет, - говорю я. Мы уже съели все конфеты, я растянулась на кровати у Одэйра и смотрю на его лицо, которым он наполовину уткнулся в подушку, напротив. – В Капитолии солнце встает некрасиво. Тут нет такой зари, в которую можно влюбиться, как у нас дома.       - Мне ее здесь очень не хватает, - говорит Финник и дальше мы болтаем о разной ерунде, пока оба не засыпаем под самое утро.