Останусь пеплом на губах

                    Я срываюсь с места, отталкиваясь от стола двумя руками, и впиваюсь в лицо Хеймитча. Нечленораздельно рычу, пытаясь добраться до горла.       — Ты обещал!.. Ты обещал, как ты мог!.. Ненавижу тебя! Ненавижу! Лучше бы ты сдох!       Хеймитч и рад бы мне врезать, но сдерживается. Меня оттаскивают, возвращают в палату, привязывают к столу, и я вою, как раненый зверь, вою без остановки, пока в руку вводят иглу. Лекарство не погружает в сон, просто усмиряет. Оно не притупляет душевную боль, не стирает память. Я реву, не в силах остановиться, захлёбываюсь слюной и слезами, понимая, что ничего, ничего, ничего уже не изменить. Пит сейчас лежит там, на таком же столе, и его пытают, а он ничего не знает!       Стоит представить его, беспомощного, кричащего от боли, и сердце рвётся, бьётся о грудную клетку, ломая рёбра. Внутри всё скручивает жгутом, тугим, плотным. Перед внутренним взором его глаза, доверчивые, голубые. Они убивают его прямо сейчас, убивают из-за меня, из-за людей, которые почему-то решили, что я им нужна. Убивают Пита, живого, настоящего человека из плоти и крови, просто потому, что кому-то понадобился символ для их глупых игр.       Всё вокруг — игры разной степени жестокости, в мясорубку которых иногда попадают обычные люди. Но Пит — не обычный. Он часть меня. Он то, без чего я не могу жить. Снова вою, на одной ноте, как раненный в самое сердце зверь. Хочется разучиться говорить, ходить, думать. Хочется остаться здесь навсегда, сойти с ума и заблудиться в собственном рассудке.       — Китнисс, — голос Финника проникает в сознание. — Я пытался спасти его и Джоанну, но не мог пошевелиться, я…       Душевные терзания Финника, его причины, его горе меня не интересуют. Он всё знал, он знал, мог намекнуть, мы бы не разлучались с Питом. Сейчас он был бы здесь, рядом. А не там, где никому и никогда его не спасти. Я потеряла его, невзирая на то, что он всё ещё жив.       — Джоанне придётся хуже. Пит ничего не знает, скоро они поймут. И убивать не станут, если решат, что смогут использовать против тебя.       — Как и твою Энни? — хрипло спрашиваю, не глядя на него. Не хочу никого видеть. Не могу никого видеть. Чужая боль не волнует, не касается души.       — Лучше бы она умерла, — говорит вдруг Финник глухо. — Она, и другие, и мы тоже. Это единственный выход.       Финник прав. Чтобы стать свободным, нужно умереть. По-другому в нашем мире свободы не видать. Просто умереть, не дышать, не жить. И тогда никто не посмеет отнять у тебя то, что ты любишь. Лишить этого. Манипулировать. Всего лишь и нужно — умереть. И получить свободу.       Закрываю глаза, мысленно обращаясь к Питу. Захочет ли он бороться или, узнав о том, что меня спасли, смирится и захочет сдаться? Обрадуется, что мне ничего не угрожает, может, попытается сделать так, чтобы его убили? Он ведь так хотел отдать за меня жизнь… Теперь даже напрягаться не придётся. Злость на него обжигает. Ядовитая, горькая, замирает на губах, и я даже не могу сейчас различить, кого ненавижу больше: Пита или Хеймитча, который позволил всему этому случиться.       День проходит за днём, одинаковые белые пятна. Кто-то приходит, пытается говорить — молчу. Не хочу видеть, слышать, дышать. Жить. Не хочу жить в том мире, в котором у меня отобрали Пита. В мире, где кто-то решил, что я важнее. Где кто-то решил, что жизнь Пита не играет никакой роли для прекрасного дела восстания и революции. Где кто-то играет чужими судьбами, забывая, что у каждой фигуры на доске есть душа.       Живу на успокоительном, научилась выпрашивать, делая вид, что плохо. На самом деле только морфлинг помогает уйти от реальности в мир бессмысленных цветных картинок. Там нет кошмаров, нет страха, нет боли и нет потерь. Там нет ничего, что держит меня на этом свете. Правда, и Пита там тоже… нет. Быть может, если я умру, его отпустят. Какой будет смысл в том, чтобы его держать взаперти, если его жизнь больше не сможет на меня повлиять?       Иногда представляю, как умру назло всем. Капитолию, Хеймитчу, Плутарху и его планам. И назло Питу тоже. Он столько сил приложил к тому, чтобы меня спасти, и теперь я умру просто чтобы доказать — его жизнь была важнее.       В редкие минуты, когда разум уже освободился от дозы и ещё не получил новую, понимаю, что схожу с ума. Добровольно качусь в бездну, из которой не выбраться. Наверное, Энни Креста, которую любит Финник, тоже пришла к этому со временем. Не думаю, что с ума сходят в один момент. Нет, ты сам уходишь в лабиринт собственного разума, чтобы оградить себя от боли и неизбывного чувства вины. Чтобы не слышать, не чувствовать, не представлять, как убивают того, кто тебе дороже собственной жизни.       Не знаю, сколько времени проходит на мягкой больничной койке. Кажется, Бити уже выписали, Финник почти не заходит, а лиц остальных я не помню. Но в один день открываю глаза и вижу Гейла. Настоящий, родной, он стоит так близко и смотрит с таким отчаянием, что меня словно током пробивает. Рука невольно шарит по груди в поисках медальона, который подарил Пит. Шарит и не находит.       — Привет, Китнисс, — устало говорит Гейл и вдруг тянется ко мне, убирает волосы, прилипшие к виску. Он покрыт свежими ожогами, рука висит на перевязи. В Двенадцатом дистрикте случилось что-то страшное, то, от чего уже нельзя отгородиться.       — Прим? — выдыхаю я, привставая на локтях. — Мама?       — Они живы, я успел их вывести.       — Вывести? — хмурюсь, пытаясь понять, что он имеет в виду. Если они здесь, то что стало с домом?..       — Китнисс, — мягко, ласково говорит Гейл, сжимая мою руку. — Двенадцатого дистрикта больше нет.       Я принимаю эту новость равнодушно. Поначалу. Первые несколько долгих секунд. А потом меня прорывает. Бьюсь в руках Гейла, кричу, хочу бежать туда, чтобы убедиться, и напуганный Гейл зовёт врача, чтобы тот вколол дозу. И только затихнув, ослабев, тихо плачу, вспоминая свой дом, Шлак, укромные места и, главное, людей, живших там. Гейл, видя, что я успокоилась, рассказывает, как после обрушения арены все телевизоры погасли. Люди были на улице или смотрели из дома. Гейл сам не может объяснить, каким чутьём смог понять, что надо уходить. Он вывел восемьсот человек, они почти успели дойти до забора, когда над площадью начали рваться снаряды. Началась паника. Ток в заборе отключили, и уцелевшим удалось сбежать в лес. Теперь они здесь, в Тринадцатом.       Слушаю на удивление спокойно: может, потому что сейчас на половину состою из морфлинга, может, потому что начинаю понимать — во всех этих смертях виновата только я. Заторможено киваю, когда Гейл что-то спрашивает, и он, поняв, что не слушаю, берёт меня за руку и поглаживает, делясь своим теплом. Первым живым теплом за долгое-долгое время. Он горячий, обжигающий даже, как пламя огня, в то время как от Пита исходило совсем другое тепло. Как пригревает солнце ранним летним утром. Только Пита уже нет в живых. С этими мыслями я засыпаю.       А наутро начинаю требовать, чтобы меня отвезли в Двенадцатый дистрикт. Мне это необходимо, сама не могу объяснить почему. Меня отговаривают, угрожают, злятся, но я стою на своём: мне надо это увидеть. В конце концов, Плутарх соглашается, и вот я уже стою на пепелище нашего старого дома в Шлаке, а вокруг только пепел и кости. Черепа под ногами, дорога усыпана ими — все эти люди хотели спастись. Мой выстрел в силовое поле убил их, уничтожил весь Двенадцатый дистрикт. Капитолий очень наглядно умеет показывать, что бывает с бунтовщиками.       Перед глазами плывёт, вспыхивают яркие мерцающие точки, и я невольно тру висок, тот, в который меня ударила Джоанна. Голова болит, а мысли часто путаются, но я думаю, это не от сотрясения, а от морфлинга, который мне только недавно перестали колоть. Не могу понять где я и что здесь делаю, и приходится прибегнуть к совету одного из врачей — начать с простых вещей, которые точно правда, и постепенно подбираться к более сложным.       Меня зовут Китнисс Эвердин. Мне семнадцать лет. Я победила на семьдесят четвёртых Голодных Играх. Капитолий считает меня врагом.       Я сбежала. А Пит нет. О нём никаких вестей. Скорее всего, он умер. Лучше бы он умер.       Не знаю, когда успела опуститься на колени, и теперь упираюсь в них локтями, зажав голову руками, и медленно раскачиваюсь. Мысли о Пите причиняют боль, чувствую, что начинаю задыхаться. Знакомый спазм сдавливает горло, и только голос Гейла, который завис в планолёте над моей головой, приводит в чувство. Всё в порядке. Я справлюсь без морфлинга. Люди каждый день теряют близких и живут с этим. Каждый день. Я теряю Пита каждый день как в первый раз, но это же ничего, правда? Справлюсь.       Бреду по городу, жадно впитывая всё, что вижу. Пропуская через себя разрушенные дома, печные трубы, подпирающие небо, чёрный дым, стелящийся по земле, вырывающийся из догорающей шахты. Сноу предупреждал. Говорил, что надо погасить это пламя. Может, искренне желал моей поддержки, может, и сам не хотел уничтожать поселение и людей, которые так или иначе приносят Капитолию пользу? Не знаю. Теперь пламя пылает, потушить его я больше не в силах. Да и были ли они когда-нибудь у меня, эти силы? Что могла сделать простая девчонка против организованной группы людей, затеявших революцию? Они лишь воспользовались нашей выходкой с ягодами, хотя за ней не стояло ничего, кроме усталой злости и желания умереть вдвоём, не оставляя кого-то одного жить в вечных сожалениях и терзаться вечным чувством вины. Никакой политики, просто страх двух подростков, которым с таким успехом воспользовались взрослые. И вот к чему это привело. Обвожу взглядом обломки прошлого, которое уже никогда не станет будущим.       Пекарня Пита разрушена. Его семья не уцелела, погибли все. Из этой части города вообще мало кому удалось спастись. Иронично — вот она, изнанка якобы сытой жизни, которой так любили попрекать городских жители Шлака. Никто не пришёл к ним на помощь. Делаю шаг, но спотыкаюсь обо что-то и падаю, ладони впиваются в обломки чего-то острого. Не сразу вспоминаю: виселица, позорный столб, обломки пыточных орудий Капитолия. Перед глазами остро, резко, ярко: Пит. Пита пытают, привязав к столбу, топят в воде, жгут огнём, режут, режут, режут, и он кричит, захлёбываясь от боли. Кричит и зовёт меня. Кричит, не понимая, что от него хотят, ведь ничего, ничего, ничего не знает.       Слёзы текут по лицу, я беззвучно плачу, сжимаясь в комок, подбирая ноги к животу. Пытаюсь дотянуться до Пита, мысленно тянусь к нему через сотни миль, прошу простить, прошу почувствовать. Прошу помнить, что он не один. Но это не так. Он один. И помощь не придёт.       С трудом поднимаюсь, заставляю себя идти вперёд, не обращая внимания на взволнованный голос Гейла в наушниках. К дому мэра, от которого тоже ничего не осталось. Мадж тоже не спаслась. Сойка-пересмешница — единственное, что мне осталось на память от неё. Та, что дала символ всем жителям Панема, лежит под грудой камней и стекла, потому что ни один из этих жителей не пожелал ей помочь.       Дорога ведёт дальше, к Деревне Победителей, явно в насмешку уцелевшей. Захожу в наш дом, прикрываю за собой дверь и медленно сползаю по стене на пол. Зачем я здесь? Что хотела увидеть? Что мне теперь делать?       Медленно отталкиваюсь от пола, рассеянно смотрю по сторонам. Этот дом так и не стал моим домом. Год, пролетевший от Игр до Игр, год, полный кошмаров и боли — дом кишит ими. Кишит моими страхами, они прячутся по углам, обретая чёткость и объём. Не могу точно поклясться, что там, в углу, не стоит сейчас морфлингистка, загримировавшая себя под стену так, что видны лишь изжелта-больные зрачки глаз. Стараюсь не смотреть в ту строну, просто хочу забрать на память несколько вещей и больше никогда сюда не возвращаться.       Свадебная фотография родителей в простой деревянной рамке, голубая резинка Прим, семейная книга с травами… Книга падает, раскрывается на странице с солнечными цветами, и я не могу унять дрожь. Спешно закрываю, беру книгу в руки, прижимаю к груди — рисунок на той странице рисовала кисть Пита.       За спиной слышу шипение. Оборачиваюсь так резко, что коса хлещет по щеке. Лютик. Этот мерзкий уродливый кот выжил, несмотря ни на что. Никогда его не любила, но сейчас хочу порадовать Прим — для радости у неё и так мало причин. Шиплю на кота, он — на меня. Отличная из нас команда. Но при звуке имени Прим он затихает и, могу поклясться, смотрит недоверчиво и с подозрением.       Достаю из шкафа охотничью сумку и пихаю туда кота. Любви ко мне это точно не прибавит, но мне всё равно — у него есть Прим. Пусть любит её, я не расстроюсь. Вспоминаю, что хотела забрать ещё одну вещь — папину охотничью куртку. Как ещё догадалась перенести её сюда из старого дома? Бегу наверх, в свою спальню, достаю её и надеваю на себя. Прикрываю глаза. Если сильно захотеть, можно представить, что кроме запаха выделанной мягкой кожи есть ещё один — давно забытый, папин. Глажу рукав, представляя, что это — папина рука. И застываю. Что-то не так. Резко распахиваю глаза, оглядываюсь. Пусто. Пусто, тихо, безжизненно, и только запах — удушливый аромат розы, усиленный настолько, что тошнота подступает к горлу. Этот запах исходит от идеально белой розы, лежащей в моём шкафу среди засохших гербариев.       Подарок от Сноу. Упоминание — он знал, что я зайду. Он всегда всё знает. От него не скрыться даже под землей. Найдёт и уничтожит. Но сначала уничтожит всё, что мне дорого.       Пячусь, сбиваю стул, вылетаю из комнаты и бегу вниз. Хватаю охотничью сумку со стула и волочу по полу, уже у порога вспоминая, что там сидит Лютик. Кот шипит и пытается вырваться, и приходится пнуть его локтём, чтобы успокоился. Но это не помогает. Грозное урчание помогает отвлечься. Планолёт зависает надо мной, и уже наверху Гейл тревожно смотрит, спрашивает, всё ли в порядке. Я только киваю. Что ему сказать? Кто вообще поверит, что простой цветок — личное послание от президента Сноу обычной девушке Китнисс Эвердин. Или всё-таки Сойке-пересмешнице?       Жизнь стала серой, хотя я всегда думала, что серые краски — прерогатива Двенадцатого. Здесь всё серое, столько оттенков и ни одного проблеска цвета. Тринадцатый залёг на дно, разросся под толщей земли и бетона, и люди здесь живут такие же. Серые. Расписание, по которому они встают, работают, ложатся спать и живут. Расписание, по которому они едят. Расписание, по которому выходят на свежий воздух. Редко, маленькими группами. Как кроты в своей норе.       От меня чего-то ждут. Все ждут. И говорят, говорят, говорят, только я почти никогда не слышу. Говорят все, кроме Альмы Койн, президента Дистрикта-13. Она только молча смотрит, холодно, оценивающе, словно взвешивая и прикидывая мои шансы, мою ценность. Они хотят, чтобы я стала символом сопротивления. Чтобы моё лицо, мой образ вдохновляли тех, кто уже в открытую борется, и тех, кто ещё думает — примкнуть ли на сторону сопротивления.       Они готовы преобразить меня, писать тексты, делать макияж, записывать ролики, которые будут крутить по всему Панему. Это уже было: яркая картинка, которую хочется показывать, на которую хочется смотреть. Не важно, что внутри — главное, что снаружи. Новые Игры, только оболочка слегка поменялась, суть осталась прежней. Чем люди здесь отличаются от тех, других, которые забрали у меня Пита? Когда я смотрю в грязно-серые глаза Койн, думаю — ничем.       Меня заставляют сидеть на совещаниях, в которых я не понимаю совершенно ничего: какие-то имена, сводки, непонятные названия. Порой кажется, что если прямо сейчас не встану и не уйду, то начну кричать, и буду кричать, пока не разорвусь. В такие моменты я просто встаю и ухожу. Вчера, когда закрывала за собой дверь, услышала:       — Я же говорила, в первую очередь надо было спасать мальчика.       Это говорит Койн, и я впервые полностью с ней согласна. Это место Пита, не моё. Я заняла его место, я должна была сейчас быть в Капитолии, или гнить где-нибудь в земле. А он — здесь, с его ясным взглядом, уверенным голосом, обаятельной улыбкой, за которой кроется весь мир. Они пытаются сделать лидером и Финника, но пока не удаётся удержать его в сознании больше, чем на пять минут. Говорят, это от удара током, но я знаю — это от того, что он постоянно думает об Энни. Пытается дотянуться до неё, увидеть, почувствовать. Я знаю, потому что сама испытываю то же самое, и это отупение даже приятно. Словно во мне притушили все эмоции, выключив рубильник. Так проще жить: когда день за днём ты выполняешь одну и ту же работу, а жизнь течёт мимо. Не задевая. И чтобы освободиться, надо только умереть. Уверена, если с Энни что-то случится, Финник не будет с этим тянуть. Порой мне кажется, что я — тоже. Если с Питом что-то случится. Если с ним уже что-то случилось.       Что мне делать? Если бы я знала. Принять их предложение? Но что тогда? Они будут говорить мне, что делать, следить за каждым шагом, указывать, как себя вести. Покажут красивую картинку, а потом что? Отправят на новую бойню?       Мама и Прим теперь в безопасности. Я могла бы прямо сейчас уйти в леса, раствориться там навсегда. Если бы не Пит. Пока жива надежда на то, что его можно спасти, я связана.       Сегодня нас ждут с Гейлом в Штабе. Именно так, с большой буквы и с почтением здесь называется большое помещение. Серое, конечно же. Но здесь есть множество экранов, на которых постоянно что-то мелькает: колонки, расчёты, трансляции из дистриктов, электронные карты с передвижением союзных войск. Здесь есть большой стол и множество стульев, кажется, я успела посидеть на каждом из них. Видимо, нас ждёт очередное, несомненно серьёзное, совещание по поводу Сойки-пересмешницы. Но на наше появление никто не обращает внимания: все сгрудились вокруг большого экрана, на котором круглосуточно передают трансляции из Капитолия. Плутарх, обернувшись, сдвигается в сторону, давая рассмотреть картинку. Война. Ничего нового. Бомбёжки, кровь, устрашающие послания Сноу…       Но вот картинка меняется, я вижу Цезаря Фликермана, безмятежно улыбающегося зрителям. Камера отъезжает в сторону, и горло перехватывает спазм. Я задыхаюсь, хватаюсь за горло, но не могу сделать ни вдоха. Расталкиваю всех, тянусь к экрану. Коснуться его, чтобы почувствовал, чтобы знал — я вижу его. Чувствую.       Пит так отличается от израненного, окровавленного парня, который приходит ко мне в кошмарах. Его кожа сияет, костюм идеально сидит, в глазах безмятежность. Он даже шутит, хотя это меня как раз не удивляет — Пит всегда умел надевать маску, даже если внутри всё переворачивается. Отпускать шуточки и улыбаться он умеет, наверное, лучше всего. Я смотрю на него, слушаю, представляю, что бы сказала, если бы он был сейчас рядом.       Ему рассказали о мятежниках. Не могли не рассказать. Но в то же время оставили в живых. Это превосходит мои самые смелые ожидания. Это проходит сквозь меня, как морфлинг. Живой, целый, в сознании и разуме. Не замечаю, как улыбаюсь во всё лицо. Но когда Пит начинает вспоминать Квартальную бойню, улыбка сползает с лица, ладонь скользит по экрану, безвольно падая вниз. Только Питу удаётся облечь в слова весь тот ужас, что нам пришлось пережить. Я чувствую каждой клеточкой его боль, его страх, его отчаяние. Чувствую и пропускаю через себя. Не могу отвести от него глаз, не могу не тянуться к нему. И не могу согласиться с его призывом сложить оружие.       Трансляция прекращается, и люди вокруг взрываются возмущением. Кричат, что Пит — предатель. Что он не может призывать к капитуляции. Я же просто улыбаюсь, снова улыбаюсь, только сейчас окончательно осознав — Пит жив. И это сейчас самое главное.