Dollhouse

Публичная бета включена

       К сентябрю Нэнси и няня Аштарот так и остались друг для друга тёмными лошадками, как считала сама девочка. На самом деле, она была довольно близка к истине. Скорее всего, это было связано с тем, что последние летние деньки она провела у тёти, в загородном доме. Нэнси любила тетю. Больше, чем кого-либо ещё.        К тому же Нэнси почти не пересекалась с новой гувернанткой. Та днями напролёт пропадала в детской, проводя время в обществе младенца, которому было несколько месяцев отроду, и пары служанок. Из комнаты изредка доносились либо рыдания ребёнка, либо квохтанье служанок, а иногда оттуда слышалось отчётливое шипение. По-другому девочка это не могла назвать. Она еле-еле разбирала в шипящих нотах слова. Очевидно, происходило это, когда няня была чем-то недовольна, гневные нотки сквозили в каждом звуке. Когда это случалось, всё вокруг мгновенно затихало.        Гораздо чаще Нэнси сталкивалась с садовником. Правда, при этих встречах они ещё ни разу не обменялись ни словом. Разве что ограничивались взглядами и вежливыми кивками. Девочку садовник откровенно смущал. Она долго не могла понять, что именно в нём так её настораживает. И дело было вовсе не во внешности. В какой-то момент она осознала, что при взгляде на него она перестаёт чувствовать ту тупую головную боль, что стала её верной спутницей за последние месяцы.        С мисс Аштарот Нэнси встречалась только по вечерам, когда та приходила уложить её спать. Это стало своеобразным обрядом.        Каждый вечер, когда девочка уже лежала переодетая под одеялом, дверь осторожно приоткрывалась и в комнату входила няня. И это было начало волшебства. Нэнси моментально отрывала взгляд от книжных страниц, и уголки её губ приподнимались в улыбке. В это время няня медленно подходила к окну и задёргивала ещё открытые шторы. Делала она это лёгким взмахом руки, отчего девочка всегда затаивала дыхание. Затем она наклонялась над кроватью и так же молча поправляла одеяло, и аккуратно перекладывала книгу на тумбочку. Во время этого её волосы мягко щекотали лицо девочки, и та не имела ничего против. Она делала небольшой вдох и впитывала уже привычный аромат парфюма, что на всю ночь оставался в комнате, исчезая наутро через открытое окно. После няня вновь некоторое время молча стояла у кровати, и Нэнси ощущала цепкий взгляд, направленный в её глаза. Указательный палец скользил под нижней губой, а взгляд становился всё менее ощущаемым. После этого около кровати оказывался стул, и женщина невесомо опускалась на него, элегантно придерживая юбку. При этом она всё так же не отворачивалась, вглядываясь в одну точку. После ещё нескольких секунд тишины наступала высшая степень магии. Она начинала петь. Бархатистый голос застилал девочке уши и затуманивал глаза. Она вслушивалась в каждый оттенок этого необыкновенного голоса, и внутри у неё всё приятно звенело. Он обволакивал. Слова скользили мимо сознания, не давая уловить их смысл. А Нэнси следила за губами, наблюдала за каждой чертой лица и не могла оторвать взгляда. А потом всё вновь затихало, будто и не начиналось. Няня вставала, проводила пальцами по волосам девочки, отчего у Нэнси внутри всё переворачивалось, и произносила сдержанное «спокойной ночи, дорогая», после чего уже более быстро удалялась, беззвучно прикрывая дверь. А девочка продолжала смотреть на дверную ручку, где только что лежала рука в чёрной кожаной перчатке, и смаковала это «дорогая». Из этих уст оно звучало как-то особенно, неповторимо. Звуки колыбельной плескались в сознании и в конце концов затапливали его, затягивая в сладкий, беспросветный дурман сна.        Изредка няня приходила утром. В такие её визиты всё было куда стремительнее. Дверь распахивалась, и широкими шагами она входила в комнату. Не проронив ни слова, она направлялась к окну и молниеносным, отработанным движением открывала форточку. Тогда неуверенное «доброе утро, мадам» вылетало лишь из уст Нэнси, а женщина не обращала на это никакого внимания. После открывания окна она тут же уходила, оставляя девочку в некотором недоумении.        Когда мама разрешила поехать к тёте, Нэнси была счастлива. Она всегда с нетерпением ждала каждую поездку к ней и с грустью осознавала, что гостит у неё не так часто, как хотелось бы.       Нэнси всегда подсознательно стремилась к ней. У тёти было тепло. У тёти не было стен. Стен, за которыми обычно скрывались родители. От тёти пахло цитрусовыми. Тётя была единственной до няни, кто пел Нэнси на ночь. Довольно часто девочка засыпала в её объятиях. Тётя всегда улыбалась, энергия сквозила из неё и наполняла окружающих. Она жила с мужем и сыном, который являлся двоюродным братом девочки по маминой линии. Не было ни дня, когда бы она не поссорилась с ним, но это не ослабляло радость Нэнси от этих поездок.        По возвращении девочку ожидали подготовка к трудовым будням и переход в среднюю школу, поэтому она всё меньше времени проводила в компании книг. В сборах ей тщательно помогал Пират (спустя ещё день после появления няни девочка всё-таки осведомилась об имени пса), норовя в очередной раз стащить учебник и пожевать пенал. При этом его бордовые глаза азартно загорались, и виски девочки взрывались новыми приступами боли.