Острие ключа в огне

      Какое произведение можно считать действительно достойным? То, в которое писатель вкладывал душу, свои силы, свободное время и здоровье, которое обязательно подкосится, не поспи парень еще одни сутки?       Люк Хартфилий занес руку над чистым листом бумаги, вообразил, какой фурор вызовет среди публики его роман, и поставил огромную кляксу, когда держал перо слишком долго над рукописью. Черные капли отпрыгнули от гладкой поверхности и расплылись неповторимым рисунком. Уже второй черновик был испорчен, а блондин все не вырывался из цепких объятий внутреннего мира.       Что бы стало, напиши Люк что-то, способное подорвать привычные устои и каноны общества? Вдруг мир, царящий среди магов и обычных людей, рухнет? А если он поднимет уровень цивилизации так высоко, что Фиор будет лишен изъянов, разбойников и прочих недостатков? Но разве будет хорошо, если от этого пострадают волшебники, лишенные работы? Конечно, нет, он же лишит их работы. Хартфилий разочаровался в задумке и сбросил все исписанные черновики прочь. Ну, как можно было испортить настроение собственными же мыслями и буквально выдворить воцарившее вдохновение прочь? На подобное способен только Люк Хартфилий!       Лучшая подруга так часто твердила парню, что он просто обязан был родиться девушкой, что блондин уже сам начинал так считать. Все привычки были женскими: до дотошности оттирать свое тело в ванной, следить за собой, быть ранимым, даже его склонность к художественной деятельности многие воспринимали недостойным для парня занятием. Хотя, с его-то друзьями нечему удивляться, им чуждо элементарное слежение за порядком в квартире. Однако, не только им. Еще и его подруге — Нацу Драгнил. Но Хартфилий не привык попрекать ее в неприязни к чистоте. Парень понимал, что волшебницу воспитывал дракон. Какие тут могут быть претензии по поводу отсутствия ее женственности?       Парень откинулся на спинку стула. Связка ключей, торчащая из кармана, начинала слегка бренчать, стоило ей столкнуться с рукоятью хлыста. Драгнил всегда звали мальчишкой, настолько она шумная. Не удирала, когда были стычки магов, она оказывалась их зачинщиком. Буйная, непослушная Нацу идеально подходила для гильдии Фейри Тейл. А романтик Люк привык звать ее весной в сердцах магов. Она могла, как по щелчку пальцев, исправить любого человека, одолеть практически всех «засранцев» — как зачастую кричала во время драк с Фуллбастером. Но была у нее и другая сторона: та, которая точно знала, что волшебница родилась все-таки девушкой. Именно она заставляла Нацу краснеть, услышав от Люка очередную литературную фразочку. От этой части своей сущности трепетало ее сердечко, стоило ей оказаться в крепких объятьях Люка в поезде, повозке, автомобиле, лодке… Тогда преемница дракона чувствовала себя хрупкой, ни о каких драках думать не думала. А заноза в заднице, именуемая Греем, только гоготала и заставляла Нацу вспыхнуть, как спичку, ринуться в драку и одержать победу над соперником. И полуголый созидатель не вызывал у Драгнил ничего, только желание обойти Фуллбастера. А вот хранитель духов, на котором — чудным образом, всегда, в каждой драке! — рвалась одежда, заставлял девушку прикрывать его тело и слегка смущаться.       Нацу была беспардонной, но вызывала в сердце такое ощущение, будто внутри, скрываясь где-то в грудной клетке, расцветали бутоны, словно вот-вот душа покроется цветочным ароматом. Она несла весну. Она была ее олицетворением. Даже в такие моменты, когда она лезла другу в окно и пугала задумавшегося над своими мечтами писателя.       — Люк, привет! Что пишешь? — озаряла улыбкой комнату, и вокруг становилось светло, как в жаркий летний день. Как будто бы солнце совсем рядом, только протяни руку, и будешь согрет, но не обожжен. Смотрела большими глазами в упор, с детским восторгом, пыталась урвать все листочки, но поддалась Хартфилию и спрятала один-единственный.       — Нацу, у меня вообще-то дверь есть! — ставил руки в боки Люк, с укором заявляя подруге, что пора бы ей хоть раз его послушать. Та только строила жалобную мордашку, будто заранее говорила, что ничего не поймет. В итоге толком даже не пыталась прислушаться, а принюхивалась.       — Вот именно поэтому нельзя лезть в чужой дом, — незидательно ворчал Хартфилий. Но девушки около распахнутого окна не обнаружил. — Драгнил, ты меня хоть слушала? Драгнил!       Драгонслеер ворчала, утирала рукавом крошки с губ и возвращалась из кухни обратно к писательскому столу Люка. Блондин что-то там бормотал, чем вызывал у девушки зевок. Зануда этот Хартфилий, казалось ей в такие моменты.       — Собирайся на задание, капуша, — прерывала речь друга задорным воскликом на всю квартиру. Хартфилий от таких заявлений обычно пугался, ведь его вырвали из потока мыслей, а потом начинал рыться в шкафу.       Нацу тоже присоединялась ко мнению друзей, Люку и правда нужно было родиться девушкой: пугается, как зашуганный котенок, собирается если не час, то промежуток времени, необходимый предприимчивой волшебнице, чтобы съесть три-четыре крупных окорока, в ванной торчит все время. Да его на задания вытащить не получится, если не завалиться к нему в квартиру!       — Оделся?       — Поела?       Крик в два голоса раздавался с разных сторон квартиры. И улыбки у двух совершенно не похожих друг на друга магов появлялись на лицах практически одновременно. Нацу заваливалась к одетому другу и тащила за руку как можно быстрее к станции. Драгнил только рада поскорее избавиться от поездки и оказаться в теплых объятьях, о чем она непременно заявляла долго идущему блондину. Люк смущался и продолжал видеть в ней весну: открытую настежь душу, теплоту сердца, которой она так и старается поделиться, и наивность мыслей.       В такие моменты Хартфилий приходил к выводу, что неважно, каким произведение должно быть. Важно, что в итоге его будет поддерживать девушка с солнечным характером и сможет прогнать ненастное настроение. Тогда любой написанный Люком Хартфилием роман станет бестселлером, ведь рядом с ним будет ступать весна.