Любовь в глазах твоих

Прохладный июньский вечер постепенно на деревеньку опускался, меняя совершенно еë атмосферу, наполняя свежестью и ароматом ранних полевых цветов воздух. Над рекой и полями лëгкая белая дымка расплылась, придавая некой таинственности безлюдным в этот час улочкам. Ленский только сейчас из дома вышел, прижимая к груди листки пергамента со стихами, прошлой ночью написанными. Неспеша направляясь к дому Онегина, Ленский уверен был, что будет в тысячу раз сильнее смущаться, чем за всë остальное проведëнное вместе время. Да и вообще, не сможет теперь рядом спокойно находиться. Это плохо. Это очень плохо. Ох, и вопросов ведь не избежать. Дело в том, что он вчера, после того неожиданно чувственного, заставившего потеряться в реальности (в Онегине) поцелуя, сбежал, как девица. Даже спокойной ночи не пожелал. Но Онегин же не настолько жестокий, он ведь не будет напоминать об этом. И вообще, он всегда был очень тактичным, и слова лишнего ни разу не сказал, замечал малейшие перемены в настроении поэта, а если и спрашивал, то с некой осторожностью, не требовательно. Пытаясь этими мыслями себя успокоить, Ленский вдохнул поглубже, но все старания обнулились, когда увидел он в полумраке идущую навстречу знакомую фигуру. Нервно сгибая и разгибая уголки немного выцветших листов, Владимир чуть замедлил шаг, но Евгений шëл уверенно, и, судя по выражению его лица и спокойному взгляду, ничуть не волновался. Этому человеку вообще подобные эмоции знакомы?.. Не успел поэт сам себе ответить на столь очевидный вопрос, а Онегин уже остановился в шаге от него и, выдержав паузу небольшую, проговорил подчëркнуто официальным тоном: – Добрый вечер, Ленский. «Смеëтся?» – подумал юноша и взгляд смело поднял, посмотрев прямо в глубокие голубые глаза напротив. Любимые глаза... – Не очень-то и добрый... – ответил Владимир, но совершенно не так, как хотелось бы. Ведь он вновь тонуть начинает в этих омутах... Заметил он, что впервые во взгляде этом, всегда будто холодном, отстранëнном, новое что-то появилось... Нежность? Нет. Нет. Не может быть. Влюблëнный поэт сам себе всë выдумал. Не выдержав, вновь голову опустил. И правильно сделал, ведь нарочная холодность взгляда в сочетании с низким, пленящим голосом действовали на Владимира как медленный яд. – Отчего же? – спросил Евгений этим своим невозможным, часто даже вызывающим у юноши мурашки (как, собственно, и сейчас) голосом. Владимир, губу закусив, чтобы не выдать состояния своего, ответил: – Да вот... Несколько рифм в этот раз не удались. И как бы он ни старался, спокойным голос сделать никак не удавалось. Скрывать эмоции – это, оказывается, очень сложно. Нужно поучиться у Онегина. – Позволишь, я сам прочту?.. – Евгений лëгким прикосновением приподнимает подбородок юноши, вынуждая зрительный контакт возобновить. – Возможно, что и подскажу... – второй рукой тянется якобы за листами, но вместо этого окольцовывает холодными пальцами запястье Ленского и ближе притягивает. Владимир чуть вздрогнул, но не отстранился, чувствуя, что щëки в очередной раз покрывает надоедливый румянец. По венам будто ток от прикосновения проходит, как в ту ночь, когда Онегин его от эпичного падения в воду спас... Глаза в глаза. Пальцы Онегина разжимаются и уже медленно поглаживают тыльную сторону ладони. Ленскому плохо. Очень плохо. А беспощадный Онегин подаëтся немного вперëд, оставляя между их лицами жалкие пару сантиметров. – Ты ведь не против? – шëпот. Сердце Владимира удар пропускает, а после начинает биться учащëнно. Он чуть заметно кивает, пересохшие губы облизывая. Глаза прикрывает. Онегин, не медля, стирает разделяющие их сантиметры и касается губ юноши своими, постепенно вовлекая в нежный, медленный поцелуй. Когда Онегин прижимает его вплотную к себе, листы со стихами выскальзывают из рук, тут же относимые прохладным ветром с дорожки на траву. Ленский поддаëтся каждому движению, чувственно отвечая уже на более глубокий, и, если не сказать откровенный поцелуй. Он настолько близко, что чувствует биение чужого сердца. Биение сердца? Да, оно бьëтся так же быстро, как и у Ленского. Почти в унисон. Владимир, прервав поцелуй, абсолютно счастливо улыбнулся. Онегин, пусть слабо и лишь уголками губ, но искренне улыбнулся в ответ, глядя в большие карие глаза, в которых, он уверен до сих пор был, Вселенная целая скрыта. У Ленского прекрасные глаза. Живые, смотрящие всегда с трепетом и плохо скрываемым обожанием, красиво блестящие, когда поэт стихи свои читает, или когда Онегин обнимает иль целует его. Иногда достаточно простого тихого «доброе утро», чтобы знакомый отблеск в глазах этих увидеть. Евгений выдохнул, прислоняясь лбом к его, осторожно зарываясь пальцами в чëрных вьющихся волосах. Прикрыв глаза, сказал полушëпотом: – Спасибо тебе. Ленский, глаза и вовсе закрывший, чтобы прочувствовать осторожные прикосновения, тихо спросил: – За что? – За всë, – веско ответил Евгений, перебирая тëмные шелковистые пряди, чем вызывал у юноши тихие вздохи и новые россыпи мурашек по спине. Для Ленского сейчас весь мир в одном человеке. Он слышит только его тихое, размеренное дыхание, и чувствует только его бережные прикосновения. Онегин же и не думает отстраняться. Не хочется отпускать Ленского от себя ни на шаг. Чувства впервые за долгое время оказались сильнее голоса разума. И чувства эти со стальными нотками собственничества всë повторяли два растопляющих лëд внутри слова: «мой Ленский». – Я уехать завтра должен, – после продолжительного молчания шепчет Владимир. – В котором часу? – Рано утром. – Надолго? – Следующим же утром я вернусь, – юноша отодвинулся немного, в глаза с улыбкой посмотрев. – А что? Будешь скучать? – Само собой, – ответил Онегин, со своим непроницаемым взглядом и таким серьëзным видом, что Ленский не сдержался и рассмеялся тихо. * * * – Не задерживайся в своëм городе, хорошо? – Ольга надула губы, обнимая Ленского за плечи и всë никак не хотела выпускать его из оков своих. – Хорошо, хорошо, – заверял еë Владимир с улыбкой. – Я только решу один вопрос в редакции, встречусь со знакомыми и сразу к вам, обратно. Час был ранний. Иногда Ленский до этого времени не ложился даже, поэтому сейчас вид имел немного сонный. Солнце только начало светить и ещë не грело совсем, лишь отражалось в бусинках росы на траве. Дул холодный, забирающийся ледяными потоками под одежду ветер. Владимир в такие моменты ëжился и себя руками обнимал, так как одет был довольно легко. Дослушав наставления Ольги, Ленский сам отстранился мягко и к Татьяне подошëл. Обнял еë коротко и улыбнулся: – Не скучайте. – Уж постараемся, – улыбнулась девушка в ответ. Вдруг юноша взгляд куда-то за спину Татьяны переводит и в улыбке расплывается, радостные огоньки на мгновение в глазах его блеснули. – Онегин? – спросила Татьяна тихо. – Онегин, Онегин, кто ж ещë, – ответила вместо Владимира младшая Ларина, с лëгким прищуром наблюдая за приближающимся субъектом. Тем временем «субъект» неспешным шагом ближе подошëл и напротив так и не сумевшего подавить счастливую улыбку юноши остановился. – Ты пришëл... – прошептал Ленский, ещë один шаг вперëд делая. – Уже и ждать меня перестал? – усмехнулся Евгений, в свою очередь тоже шаг навстречу делая, сокращая тем самым почти полностью расстояние между ними. – Нет... Конечно нет, – в следующую же секунду юноша последний шаг сделал и уже уверенно, но с тем же трепетом Евгения, выдохнув, обнял, чувствуя, как крепкие руки сразу обняли крепко в ответ. Ленский прикрыл глаза, губу закусывая. Так хочется сказать сейчас «люблю». Но он боится. Боится всë испортить, оттолкнуть Онегина этими словами от себя. Ладно. Будет ещë время. И он обязательно скажет. Обязательно. – Ох, ну прекрасно, – нахмурилась Ольга. – И никакого вам «Здравствуйте, дамы», и никакого- Поймав укоризненный взгляд сестры, девушка замолчала неохотно, приняв вид ещë более обиженный. – Ты замëрз, – шепчет Онегин, почувствовав, что Ленский чуть заметно содрогнулся вновь от порыва ветра. Отстранившись, Евгений снял с себя тëплое пальто и на плечи Владимира накинул. – Что ты... Зачем... – смутился юноша, взгляд опуская. – А затем, что я скоро в дом обратно вернусь, а тебе до города ехать целый час, по такому-то холоду. Теплее станет только после полудня. – Спасибо... Ну, мне пора. Извозчик заждался, – приподнявшись на носочки, Ленский невесомо коснулся губами щеки Онегина, мельком в глаза тепло посмотрел и развернулся, направляясь к заранее заказанной открытой колеснице. Махнув подругам на прощание рукой, сел, и колесница неспеша тронулась с места. Возвращаясь, Онегин совершенно холода не чувствовал, мыслями занятый. Но не безнадëжно мрачными, как это бывало обычно, а совсем наоборот. Думал о Ленском. Ведь это он показал ему светлую сторону жизни. Он показал, что есть настоящие чувства – сильные, чистые, искренние. Сперва стояли они по разные стороны Моста. Но Ленский, расстояние преодолев (хоть нелегко ему это далось), привëл Онегина на противоположный, свой берег. Из его старой, никуда не годной жизни в новую. * * * Постепенно, так же, как сумерки сгущались, окутывало Онегина лëгкое чувство одиночества. Нет, скорее не одиночества – пустоты. Он привык уже по вечерам сидеть у камина и слушать тихий мелодичный голос, зачитывающий красивые строки. Или стоять на балконе, в по-особому уютном молчании глядя на ночное небо. Или гулять по деревне, когда вокруг ни души, и слушать, как Ленский рассказывает истории из города, и про Татьяну с Ольгой, и про других друзей своих, и о том, как порой сложно вдохновение поймать и как неожиданно оно потом приходит. Онегину всë равно было, о чëм. Главное, чтобы юноша говорил. Ленский уехал всего на один день, а ощущалось его отсутствие так явно, что казалось, целая неделя прошла. Никогда не думал Евгений, что когда-нибудь его настроение будет полностью от одного человека зависеть. Но тëмноволосый юноша-поэт с прекрасными карими глазами и робкой, милой улыбкой появился, пойдя против всех существующий для Онегина правил и принципов – ненавязчиво, но ярко, как первые летние деньки. Эти мысли заставили Евгения улыбнуться уголком губ. Он подошëл к окну, задëргивая шторы, но свечи зажигать не торопился, пусть ещë посильнее стемнеет. Прошëл вдоль полок с книгами, остановился, провëл пальцами по корешку крайней, бережно взял еë, стирая тонкий слой пыли с обложки. Томик стихов Байрона. Вновь слегка воспоминаниям улыбнувшись, опустился в кресло и открыл случайную страницу. Читать в полумраке уже было делом привычным, глаза совсем от плохого освещения не уставали и легко проходились по знакомым строкам. Отвлëк его от занятия этого стук в дверь, из-за абсолютной тишины в комнате раздавшийся довольно громко. Онегин нахмурился, отложил книгу, раздражëнно вздохнул. На секунду заколебался – открывать или нет. В итоге решил открыть и высказать своë мнение касаемо поздних визитов, да и вообще визитов к нему в целом. Поднялся, вышел в прихожую и неохотно потянул на себя дверь. Взглянул на позднего гостя и вопросительно бровь приподнял. На крыльце стоял юноша, наверное, немногим старше Ленского, быть может, даже ровесник. Кудрявые белокурые волосы чуть прикрывали уши. Тëмно-зелëные, выразительные глаза смотрели неприязненно, и, как показалось Онегину – даже враждебно. – Ты Онегин? – спросил он, отчего-то усмехнувшись, посмотрел прямо в глаза, медленно облизнул губы и протянул, – Быстро я на тебя вышел. Как хорошо, что многие особы модного света знают тебя, мало того – отзываются такими лестными речами, что прям противно от этой сладости делается, – юноша для эффекта даже поморщился. Онегин выслушал это всë совершенно спокойно. Он не представлял, зачем блондин к нему заявился, да и не горел желанием узнать. – Уже довольно поздно, а я против поздних гостей. Знаете что- Онегин, в отличии от юноши, старался рамки приличий соблюдать, но тут же был нагло перебит: – Нет, это ты должен «знать что»! – он ближе подошëл и о дверь плечом опëрся, на случай если Онегину еë закрыть вздумается, – Уж выслушай меня, недостойного твоего внимания, будь добр, – проговорил он с явным издевательством, да ещë и улыбнулся. Онегин сложил руки на груди. Ему всë меньше нравилась эта ситуация, откуда-то появилось не очень хорошее предчувствие, будто сейчас и правда всплывëт серьëзная причина явления наглого нового героя. – Слушаю. Юноша, хмыкнув, перешëл к делу: – Помнишь Катю Ростовскую? Я Михаил Ростовский – еë родной брат. Онегин помнил. Не так давно это было. При первой встрече показалось ему, что эта Катя не такая, как остальные, но как вскоре выяснилось – и правда показалось. Такая же наивная и скучная. – А, хотя что я спрашиваю, – продолжал юноша. – У тебя, верно, таких, как она, было много. Поиграл и бросил? Как недостойно такое обращение с женщинами, Онегин! Тебе-то ничего, а она, дура, и правда тебя любила. – Если бы я сказал ей то, что думаю об этих отношениях, это бы ещë больше еë задело, – уверенно вставил Евгений своë слово. – Ах вот как, да? И ты решил уйти по-английски, подальше от большого света и засесть в этой глухой деревеньке, чтобы никто тебя по подобным поводам не беспокоил? Очень умно. Браво, Онегин! – он демонстративно, вновь с издëвкой, произвëл два звонких хлопка ладонями – У меня были другие причины, – холодно, совершенно издевательства игнорируя, отозвался Онегин. – Ну да, конечно, оставь это. А насчëт Кати ты сильно ошибаешься. Задел ты еë своим исчезновением, да ещë как! Она, бедная, всë себя винит, думает, что не достойна тебя была. А вот что я скажу: это ты еë не достоин. Она от страданий и не ест толком, ночами не спит, а от этого болеть начала, и с каждым днëм ей всë хуже, – голос юноши твëрдым стал, стальные нотки прорезались. Не к добру это. Не подвело предчувствие. Но Онегин поймал себя на том, что совершенно не чувствует уколов совести. М-да, стыдиться остаëтся разве что этого. – Я, как узнал, что тебе это поместье от дядюшки досталось – сразу сюда. Уверен, если бы ты не был единственным наследником, получил бы только коробку со старым хламом. Но вынужден признать – недурной домишко... Так, я от темы отошëл.... Вначале хотел я к Кате тебя привезти и извиняться заставить, но вовремя понял, что ей от этого только хуже сделается. Лучше пусть она вообще ни о чëм не знает. Не знает, что я тебя нашëл и собираюсь отомстить. А я ещë как собираюсь, поверь. За свои поступки, если ты не знал, нужно отвечать. А одними извинениями сейчас тебе не обойтись, – юноша яростно сверкнул глазами, сжал руки в кулаки и вздëрнул подбородок, – Вызываю тебя на дуэль. Онегин лишь покачал головой. Он с первого упоминания о Кате понимал, к чему всë идëт. Ростовский сейчас будто стоял на противоположной стороне готового уже было рухнуть Моста, на берегу под названием «Старая никчëмная жизнь». Смотрел с того берега на него и будто бы говорил: «Давай, вернись и покажи кто ты есть. Или боишься?» Онегин стиснул зубы, но взгляда не опустил. На этом берегу, куда ступил он недавно, было спокойствие, уютная уединëнность, тут был Ленский. Его Ленский. На том же берегу было право отстоять свою честь. Разрушить неверное суждение о нëм и показать, чего он стоит на самом деле. Чувство Собственного Достоинства оказалось сильнее. – Ты, верно, думаешь, что я самовлюблëнный богатенький отпрыск, думающий лишь о себе, и ни во что не ставящий чувства других, – начал Онегин, уже и не пытаясь церемониться и подбирать слова. – Отчасти ты прав, признаю. Но лишь отчасти. Всë остальное, быть может, имеет ко мне отношение. Но я не трус и постоять за себя и собственное достоинство могу. Ты меня недооцениваешь, Ростовский. Я поступил так, как посчитал нужным и это моë дело. Нехорошо, что так вышло с Катей, но жалеть о совершëнных поступках, и уж тем более до извинений опускаться– не про меня. Дуэль? Отлично. Сам выбирай место, время и оружие. Ты можешь даже правила выдумать свои. И знай, что я всегда готов.