В тёмном облаке сансары

Леденящий крик был воплем отчаянной ярости, а не боли. Он разнёсся под сводами, разбился о высоту каменных стен. Сюда, под крышу, можно было въехать верхом. При распахнутых воротах в башне гулял ветер, вздымая раскиданную по полу солому. И стоявшие там на коленях, в окружении молчаливых гайдуков, оцепенели от того крика. — На кол!.. Тщетно бились распластанные на соломе тела, вопить они не могли тесно завязанными ртами, лишь мычали, как скот на бойне, в ужасе вращая безумными глазами. Меж их беспощадно раздвинутых, вздёрнутых ног зияло нетронутое, сжатое отверстие, пока туда с изощрённой точностью не вбили заострённый кол, разбрызгивая кровавую грязь. И воздели вертикально, надёжно утверждая в готовом креплении на земляном полу. Несчастный трепыхался в корчах, содрогаясь каждой своей мышцей, и тем дальше проникало в него орудие мучительной казни, заживо раздирало изнутри нежные ткани девственной плоти, разрывало без жалости, в немыслимой боли. Возмездие следовало ещё для двоих. В точности, с лихвой они испытали всё то, что юная девушка, чья-то невеста, когда они надругались над ней втроём. Она тряслась под рукой Дракулы, наблюдая казнь лишь одного из них, больше ей князь не позволил. Милосердный клинок полоснул по девичьему горлу, с выплеском горячей крови отпуская на свободу её душу. Нельзя ей жить с такой раной. Своей волей князь мог выдать девицу замуж. Но она не сумеет родить, и воспитать полноценных детей, если, вопреки всему, они появятся на свет. Тень бесчестья всегда будет преследовать её и венчанного с нею мужа, обрекая на вечные муки при жизни. Зачем?.. Тонкие ноздри трепетали, жадно впитывая аромат свежей крови. Она будоражила, затмевая рассудок, застила взор багровой пеленой, словно в исступлённой похоти перед самым слиянием тел. Беспокойный язык скользнул по острым осколкам зубов, по пересохшим губам. Быстро наполнилась чаша, подставленная под кровавый источник. В томной зелени глаз князя сверкнула молния, когда, отпивая из кубка, бросил взгляд на своих казнённых. По оструганным кольям между их ног сползала омерзительная бурая, склизкая жижа, вытекая вперемешку с очистительной кровью, что лилась к подножию крупными, вязкими каплями. Над тёплым зловонием уже гудели жирные зелёные мухи. Откуда в них столько дерьма?.. Казнь хорошо была видна из окна библиотеки, напротив распахнутых ворот башни, обычно их закрывали. — Это ужасно! — только и смог вымолвить Уильям. Потрясённый, он помертвел от зрелища, и повторял, как единственную истину: — Ужасно. Ужасно… Он сглотнул, подавляя тошноту. И даже не заметил приятеля, прислонившегося к нему сзади. — Зато сколько в нём пыла, чувственной страсти! — улыбнулся лукавец из-за его левого плеча. — Кровь, как любовная сила, наполняет его и кипит в нём огнём… — О какой любовной страсти ты можешь говорить! — Уильям возмущённо обернулся в кольце его рук. — Девушку он… за что?! — Князь ей милость оказал. Невинная девица, она всё равно повесилась бы или утопилась, ещё худший грех, — на льстивых губах змеилась плотоядная улыбка. — Одно злодеяние цепью тянет за собой другое, только кровью можно прервать эту связь. Наш князь, словно кровавый жнец, взял на себя труд совершить неминуемую жатву. Для острастки других, на будущее, — горячий шёпот проникал в уши, покалывал кожу, охватывая всё существо бедного архивариуса тёмным коконом. — Чудовищно, — с дрожью Уильям стиснул зубы, изо всех сил сопротивляясь этому восприятию в помутнении рассудка. — А ты, выйдя за стены монастыря, ждал благую весть, — насмешливо продолжил приятель. — Так вот она, реальная жизнь, перед тобой — здесь в скорбях находят радость и упиваются ею, с болью и со слезами. Да, он, вечный бродяга, понимал мир куда больше, чем проживший в монастыре книжник, знал со всех сторон, и чаще в самой грубой его части. Уильям пытался его разгадать, и никак не мог уловить, что творилось в его тёмной душе. Порой его суждения казались просто бесовскими, страшные или нелепо смешные, они несли философию ада. — Наверное, только такие, как ты, вольные художники видят в том красоту, — Уильям высвободился из его оплетающих рук. — Перестань, вдруг кто заметит… Хочешь разделить с ними жуткую участь? Тогда расскажешь о страстных чувствах, — оговорка вышла мрачной шуткой. Приятель рассмеялся и вернулся к своим кистям и краскам. — Я хочу скорее завершить твой портрет. Жаль, нам выпадает совсем немного свободного времени… По его словам, незваного художника с улицы легко прогонят взашей, и он опять останется голодным. Поэтому вынужден был просить помощи у случайного попутчика, чтобы войти сюда и как-то задержаться. Он надеялся, что сможет предложить князю свои услуги, представив свеженаписанную картину. Фамильные портреты ныне ценятся, многие из знати хотят их иметь. А у господаря Дракулы ещё есть супруга и трое благородных сыновей… За короткое время Уильям привык к нему и почти привязался. Даже его бездонно тёмные глаза, иногда полыхающие алым пламенем, перестали смущать. Каков бы ни был, но кроме него никто ещё не разъяснял о настоящей жизни столь просто и доходчиво, не обнимал так дружески, или братски. Они были похожи внешне и своей бесприютной судьбой. Дворня в замке сочла их братьями, и Уильям не стал отрицать. Эта маленькая ложь казалась лестной. Он не заметил, как мысли о нём появлялись всё чаще, затмевая иное. Задевало, что приятель пытался разузнать о знатном хозяине как можно больше, вплоть до любой мелочи. Однажды Уильям застал его у своего стола с деловыми бумагами. Как невинно пояснил лукавец, всего лишь хотел помочь их разобрать. Он жаждал приблизиться к князю. «Ты будешь купаться в золоте, точно тебе говорю, — нашёптывал он, полыхая жаром. — Я не забываю платить по долгам, и ценю твою помощь…» Насчёт золота Уильям не был уверен, а наслышанный о приближённых, понимал, чем это чревато. И опасался за пронырливого друга, боялся его потерять, из-за княжеского гнева или по прихоти, что он вдруг развеется, как дым, оставив лишь безнадежные воспоминания. При свете дня Уильяму со своего места приятель у самодельного мольберта виделся нечёткой плотной тенью, нависавшей, слившейся и расплывающейся в тенях сумрачного угла, что порождены той же темнотой, смущающей сердце страхами. Внезапно заболела голова, сдавленно, как в угаре. На душе было скверно и тягостно.

*****

Ти Спирс потёр виски и, устало надев очки, заново уткнулся в бумаги. Несколько часов он пытался сверить количество душ по спискам с теми, что собрали жнецы. Обычно это не занимало много времени. Если так пойдёт дальше, придётся взять отпуск. И разобраться наконец, нужно ли ворошить человеческие воспоминания, давно застрявшие в вечности. Это лишь призраки прошлого, сказал ему Гробовщик, там ничего не изменить, не исправить. При беседе с глазу на глаз Уильям признался ему и о встрече с демоном, как с пепелища сидели с ним в захудалом пабе. — Занятно, судьбы переплетены, и все, с кем доводится сталкиваться, неслучайны, — призадумавшись, промолвил на это Гробовщик. — Но я не знал, кто был тот демон. — Вам знакомы многие из них? — Как и другим. Достаточно, чтобы относиться спокойно к их породе. — Однако, не все с ними справляются. — Опыт — дело наживное, — бархатный голос звучал неторопливо и уютно в прохладном полусумраке бюро, и удивительно соответствовал тёплому запаху свечей, смешанному с чуть слышным ароматом белых лилий. Это расслабило, как ни странно, здесь не приходилось быть настороже, Уильяма ничто не напрягало. Он даже забыл расспросить о Паладине Смерти. Не часто его видел там, и не удавалось толком воспроизвести его в памяти, будто похожий на кого-то, но черты ускользали, размывались… Впрочем, до него ему нет дела, не интересовала биография князя, и по имени её легко найти в библиотеке. О своём портрете он узнал, что хотел: лишь проба кисти, натура для черновой работы. Если бы не единственное но — с лукавым художником его связывала не только картина. Что там произошло, хотелось ли выяснить?.. Может, лучше не знать и, наверное, уничтожить портрет. Уильям усмехнулся. Уничтожить… Прошлое нельзя стереть, будто ничего не существовало, и от него не избавиться, не убежать, как бы оно ни было скрыто… Раздавшийся за дверью возбуждённый голос Сатклиффа заставил очнуться и вернуться к работе. Войдя с другими, этот невозможный жнец оставил на столе аккуратную стопку отчётов, как и они, однако не преминул задержаться, дождавшись, пока коллеги покинули кабинет. — Что ещё? — начальник нехотя поднял глаза. — Уилли, извини, что не смогу провести с тобой время, — Сатклифф, как кошка, потянулся через стол, чтобы потереться об Уильяма плечом. — Мне срочно нужна пара выходных вне очереди. Ты ведь не станешь возражать. — Грелль Сатклифф, вы уверены? — холодно спросил Уильям, оставаясь неподвижным. — Свои выходные вы уже отгуляли на год вперёд. — Ах, Уилли, мне вправду очень надо, — Грелль отряхнул какую-то пушинку с его костюма. — По личному делу, — интимно шепнул. — Зачем? Для очередного похода к модисткам? — Не в этот раз, — Грелль удручённо вздохнул, отстранившись, и встал, перекинув на плечо непривычно собранные в низкий хвост волосы. — Значит, нет? — спросил, покусывая губы. — Нет, — неумолимо утвердил Уильям. — А если я просто не появлюсь? — вызывающая улыбка при томном голосе. — Отправитесь под арест, вне очереди, — разговор был окончен, больше Уильям не собирался тратить на него время. — Ну почему ты такой бесчувственный, Уилли?.. Сатклифф ошибался. Уильям испытывал к нему нечто, схожее с завистью: своевольный, дерзкий, нахальный Грелль открыто говорил то, что думает, и вёл себя, будто не существует никаких записанных правил. Он хлестал эмоциями, переполненный ими. И раздражал своей яркостью, потому что попирал ею монохромный отрешённый покой, пробуждая истлевший прах мыслей, которые начальник давно похоронил. Знал бы он… На столе осталось прошение о выходных. Уильям вскинул взгляд в спину красному жнецу. Кого он напоминал? Его лёгкая, уверенная походка, расправленные плечи; прядь, хлестнувшая кровавой полосой по бледной щеке, и узкая ладонь, на миг с отчаянной силой стиснувшая тёмное дерево двери… — словно маячивший призрак из небытия. Перед внутренним взором насмешкой возникла острозубая улыбка: «Не догадываешься, Уильям?..»

*****

Окованные ворота сомкнуты неприступной стеной, открытая в них дверь слабо выпускала наружу спёртый воздух, перенасыщенный запахом свежего сена, что перебивало даже смрад разлагающихся полутрупов на кольях. Князь рванул ворот. Душно. В одиночестве сидя за столом, здесь же, чуть в стороне от казнённых, он наблюдал безрадостным взором за странным посетителем, не похожим ни на одного из тех, кого знал прежде. Как вообще он сюда попал? Словно обрели плоть призрачно дымные очертания, и его непомерно длинные волосы, совершенно седые, плеснули при коротком замахе грозной косы около одного из обречённых. Тот вздрогнул и поник в неподвижности, ни с чем несравнимой и ясной. Затем то же последовало с другим. Точной, без суеты и заминок, работой этого гостя можно было любоваться. Князь поводил перед собой открытой ладонью, не то пытаясь развеять видение, не то в ленивом приветствии. — А, смерть… тот, кто собирает души, — спокойно проронил. — Хоть ты со мной выпьешь. Мрачный жнец мгновенно оглянулся, блеснули могильной зеленью его глаза. Закончив своё дело, он подошёл к столу. Хозяин молча наполнил второй кубок, придвинув ему. — Вино, разбавленное кровью? — на бесстрастном лице жнеца появилась ироничная улыбка, когда коснулся кубка. Низкий, потусторонний голос не пугал, но окутывал тихо и мягко. — Тебе его разбавить водой? — вызывающе хмыкнул князь. Бледные губы обагрил кровавый напиток. Хозяин указал на блюдо с закусками, сам прихватив ломоть хлеба с ветчиной. — Скажи, почему лютый подлец, сотворив распоследнюю гнусность, так дрожит за свою шкуру и жизнь? — спросил почти дружески. Жнец, встав позади него, разминал ему плечи. — Потому что увидел страх жертвы и не хочет испытывать подобное на себе, — ответил, помедлив, чуть растягивая слова. — Только не говори о воздаянии! — возразил князь, дёрнувшись. — Ад здесь, на грешной земле, — проговорил в горьком убеждении. — На самом деле, он в душе и в сердце. Темнота притягивает демонов. С коротким смешком жнец отступил, но князь порывистым жестом задержал его руку на своём плече. Жнец заметил, как он зажмурился, отвернувшись от внезапного солнца, что в извечном движении бросило слишком яркие лучи в распахнутую дверь. — Ты боишься солнечного света? — Он жгуче слепит, мои глаза больны после плена, и я плохо вижу, — не открывая глаз, Дракула запрокинул голову, прислонившись затылком к нему. Чуткие прохладные пальцы скользнули по сомкнутым векам, по воспалённому лбу и замерли на висках, запутавшись в пламени буйных волос.