Alphabet

Гермионе еще никогда в жизни не было так страшно. Страх, отвратительный и липкий, окутывал ее с ног до головы, сжимая грудную клетку в тиски с такой силой, что, казалось, нет никакой возможности сделать простой глубокий вдох. Воздух в легкие попадал рывками, короткими рваными вдохами, едва ли утоляя этот своеобразный воздушный голод. С каждой секундой страх усиливался, заставляя кровь стынуть в жилах, а пальцы все крепче сжимали волшебную палочку, так что белели костяшки. Битва за Хогвартс набирала обороты. Повсюду сверкали вспышки заклинаний. От обезоруживающих и щитовых до непростительных, смертельных. Тут и там слышались взрывы, рушились стены замка, сгорали до тла гобелены и чернели от копоти картины. Статуи и рыцарские доспехи разрушались от заклинаний пожирателей, принимая свой последний бой, отдавая священный долг и защищая тех, кого быть здесь сегодня не должно – детей. За каждый угол, коридор, лестничный пролет и башню велась борьба не на жизнь. На смерть. Защитники замка, эти, преимущественно, всего лишь дети, сегодняшние или буквально вчерашние школьники, готовы были до последней капли крови стоять на защите не замка, мира, всего чертового волшебного мира. И страх окутывал каждого из них, крепко обнимая своими костлявыми лапами, вызывая табуны мурашек. И боялись не за себя. За других, за друзей, товарищей, учителей и остальных, кто стоял с ними этой темной майской ночью плечом к плечу с постоянно поднятыми наизготовку волшебными палочками. Гермиона бежала по коридорам замка, почти не задумываясь о месте своего назначения, едва успевая прикрывать саму себя и бегущего позади Рона от заклятий врагов. Была только цель: успеть помочь Гарри, разобраться с еще одним крестражем. Оставались всего два. И тогда… Нет, Гермиона решительно тряхнула головой, рано, еще слишком рано, сначала надо закончить со всем. А потом… Потом она обязательно убедится, что Он цел и невредим, что Он в безопасности, что жив и здоров. Несколькими минутами позже, вылетая из Выручай-комнаты на старенькой, видавшей виды метле, Гермиона ловит себя на мысли, что во многом благодаря Его урокам полетам на метле, она сама сейчас смогла остаться целой. Когда они увидели лежащих на полу в Большом зале мертвых друзей и знакомых, внутри Гермионы все похолодело. Она уже видела смерть и знала, что это такое. Но объяснить своему сердцу простую истину, что это война, что Смерть не щадит никого, она просто не могла. Ни в тот момент, когда видела Колина Криви, того самого забавного мальчишку, что когда-то бегал за Гарри с магловским фотоаппаратом. Ни тогда, когда увидела Римуса и Тонкс, лежащих рядом там же. Своего лучшего школьного учителя и хорошую подругу. Тех, кого ждал дома новорожденный сын. Их, и многих других здесь не должно быть. Они не должны были тут лежать! Гермиона, давясь рыданиями, осмотрелась вокруг. Джинни сидела на коленях возле Люпинов, по ее бледному, измазанному копотью лицу катились слезы, оставляя за собой светлые дорожки. Рон и Гарри подошли к ней, опустившись по обе стороны, словно бы могли защитить ее от этой боли утраты. Билл, Флер и Чарли сидели чуть в стороне. Француженка помогала старшим братьям Уизли обрабатывать полученные раны. Неподалеку от них Гермиона увидела Артура и Молли. Женщина сидела, обнимая себя за плечи, и раскачивалась из стороны в сторону. Ее муж беспорядочно гладил супругу по посветлевшим, будто бы резко поседевшим, волосам и спине, сам он беспокойно смотрел куда-то вперед. Гермиона проследила за его взглядом и ее сердце ухнуло вниз. Она поняла, что было не так. Чего не хватало. Кого не хватало. По Большому залу в панике метались Перси и Джордж, они словно искали кого-то. Бросались от человека к человеку, пытливо заглядывая в глаза, выспрашивая что-то и встряхивая собеседников за плечи. Они только обходили стороной пока тела. Не хотели верить. Гермиона тоже не хотела. Не могла. Не собиралась. Ее сердце пустилось вскачь, хотело вырваться из груди, пробить ребра. Он не мог погибнуть. Он обещал. Он обещал ей чёртов Париж следующим летом. Он обещал, что не бросит ее, не оставит одну. Следующий час выпал из памяти Гермионы. Она больше никогда не могла точно ответить на вопрос о том, как провела тот самый час «затишья» в битве. Наверное, это была ее собственная защита. Так память ее спасла от потери рассудка, – так сказала однажды Луна много лет спустя. Очнуться Гермиону заставил только леденящий душу голос, сказавший те слова, что разрушили ее мир окончательно, до самого основания, не оставив даже руин. Он сказал, что Гарри Поттер мертв. Выйдя вместе с Роном из Большого зала, она крепко сжала палочку. Теперь ей было, кажется, абсолютно нечего терять. Теперь ее ничто не держит. Сражаясь с Беллатрисой, она стремилась только нападать, не защищать себя. Сил на защиту не оставалось. На собственную безопасность уже было наплевать. Только победить, только не дать этой ведьме навредить подругам. Внезапно ее буквально отбросило в сторону – в бой вступила Молли Уизли, защищавшая свою дочь, которой секундой ранее едва удалось избежать удара непростительного смертельного заклятья. Когда Лестрейндж погибла от руки Молли, Гермионе показалось, что мир замер, что все вокруг перестало существовать. В следующий миг тишину пронзил голос Гарри, реального, живого Гарри, и мир закружился. Она едва смогла подняться. Если бы не помощь Луны, Гермиона так бы и осталась лежать на полу, пока судьба волшебного мира решалась. Затем ее ослепили вспышки. Зеленая и красная. Перед глазами все поплыло, и она больше ничего не видела, только лишь слышала, как тишину разорвали крики радости. Победа. Гарри победил. Они победили… Луна, попавшая в объятия Дина Томаса, больше не могла удерживать Гермиону, окончательно растерявшую силу. И та осела на пол, слепо глядя перед собой. Ей бы радоваться, да невозможно. Ей бы растолкать толпу и крепко обнять Гарри, они смогли, он смог. Но даже пошевелить пальцами она сейчас не может. Гермиона боится. Боится, что сейчас, когда эйфория спадет, вернется оглушающая боль. Когда первая радость победы пройдет, победившая сторона пойдет помогать раненным, искать пропавших, оплакивать погибших. Гермиона боялась, что среди погибших найдет Его. Зажмурившись, Гермиона окончательно сдалась. Кажется, впервые в жизни эта храбрая девочка сдалась. Уткнувшись лбом в свои колени, она заплакала. Неожиданно чьи-то сильные руки буквально сгребли ее в объятия. Эти руки сжимали ее так сильно, раскачивая из стороны в сторону, как младенца, словно пытались укачать, успокоить истерику. В нос ударил запах гари, крови, пота и пороха. Сердце в груди, к которой ее прижимали, отбивало свой собственный безумный ритм, словно только что человек пробежал марафон. Макушки коснулись горячие губы, оставляя на покрытых пеплом и пылью волосах поцелуй. До края сознания дотянулся тихий шепот… — Ну же, Грейнджер. Это я. Я же обещал. Я тебя никогда не оставлю. Ты же знаешь, я тебе никогда не вру, — вперемешку с лихорадочными поцелуями шептал человек, так крепко сжимавший Гермиону в объятиях. Он, как мог, пробивался к ее разуму, заставляя открыть глаза. — Грейнджер, если ты не откроешь глаза, мы не сможем увидеть твой дурацкий Париж. Между прочим, мне не помешала и обвалившаяся стена прийти сюда, — собирая все оставшиеся силы человек улыбнулся, попытавшись пошутить. Гермиона открыла глаза. С трудом она сфокусировала взгляд. Он был прямо здесь. Прямо сейчас крепко ее обнимал и улыбался самой любимой улыбкой на свете. Он был здесь. Он был жив. Он был цел и невредим. Гермиона смогла улыбнуться. Теперь в Его объятиях ей не было страшно. И больше никогда не будет. Они оба были целы и невредимы.