Неоновое солнце

      Очередные похороны прошли. Множество горюющих, заливающихся слезами несчастных в чёрных одеяниях, столпившиеся у свежей могилы, всё таким же чёрным пятном поплыли прочь, рассасываясь по машинам, чтобы отправиться в ресторан и напиться в хлам. Под шелест лёгкого дождя с грузным фырчанием лимузины отъехали, скрываясь под аркой из желтеющих листьев. Осень, одобренная Парламентом, подкралась на удивление незаметно и впилась зубами ливней и холода в сгорбленную спину.       Огрон, спрятавшийся от людского взора за старым кедром немного поодаль, проводил взглядом вереницу лимузинов с горестно-презрительной ухмылкой и опрокинул в себя прозрачную жидкость из бутылки. Абсент своими шестьюдесятью процентами спирта хорошо бьёт в голову, на пару мгновений прогоняя боль. Боль не физическую — душевную.       На новеньком элитном надгробии из мрамора — постная мина чиновника, омоенная фальшивыми слезами лицемеров, вылизывавших ему зад. В то время как перед бывшим генерал-полковником — улыбающиеся лица жены и дочери, прикреплённые шурупами к граниту. Венки, оставленные с похорон, нещадно истрепало время и погода. Только сам маг знает, сколько искренних и горьких слёз впитал этот клочок земли.       Плакать больше не хотелось. Слёзы закончились ещё давным-давно, и вместо них была всего лишь ненавистная резь в глазах. А в груди — вечная острая боль. Словно кто-то пронзил острым лезвием его исстрадавшееся сердце, да так, что остриё выглядывает из спины. А сам Огрон, кажется, забыл рухнуть замертво и продолжил топтать бренную землю.       А должен был рухнуть. Вместо них.       Это он виноват в их смерти.       Он не защитил Варвару и не спас Дафну от самой себя.       Теперь они здесь. И он здесь. Стоит, пьяно пошатываясь и заливаясь абсентом в попытке заглушить боль и забыться. А они гниют.       Маг понимает, что он жалок, что он заслуживает презрения, как никто другой. Понимает, что завтра будет то же самое: он приходит к ним на могилу и бухает почти до беспамятства. Приходит и надеется, что всё это лишь сон. Они же живы, да? Живы? Они не могли так просто взять и покинуть его! Они вот-вот придут, и Огрон ощутит их родное тепло, а не смертельный холод надгробия. И всё будет хорошо.       Он надеялся. Но чуда не происходило из раза в раз. Дракон не слышит своих детей, не бережёт их от страшных мучений. А может, как говорила маленькая Даф, его и нет вовсе.       Она права, как же она права. Жаль, что это бывший генерал-полковник понял так поздно. Когда её изувеченное тело опустили в землю.       Никто теперь не узнаёт в нём того Огрона: бравого и властного генерал-полковника, строгого и в то же время справедливого преподавателя основ тёмной магии, старшего брата, дядю, двоюродного деда, одного из лучших магов, в конце концов. Он стал жалкой тенью самого себя, жалким алкоголиком с незаживающими шрамами на руках. Не таким его видели его девочки, его ушедшие ангелы. Хорошо, что они не видят. Или видят, наблюдая с серых плачущих небес?       Ну и бред. После смерти есть только разложение. Никаких обещанных небес там точно не будет — Дракона ведь нет. А если и будут эти небеса, то Огрона туда никто никогда не возьмёт.       Вылакав остатки алкоголя из мутной тёмно-зелёной бутылки, маг выбросил её в ближайшее мусорное ведро. Хочется заснуть. Раз и навсегда. Рядом с ними. Но сил нет сделать роковой надрез. Ни физических, ни моральных. Остаётся только пить и пить, резать и резать себе предплечья, стремясь убежать. Куда и от кого? Да всё равно. Лишь бы убежать.       Записку Дафны, которую она оставила перед своим самоубийством, мужчина до сих пор держит в нагрудном кармане своей куртки. Бумажка всё ещё хранит её запах и её боль. Он невольно коснулся пальцами груди в том месте, где она должна лежать. Нащупав её, несчастно вздохнул.       Посттравматический синдром оказался для маленькой Даф безумно запутанным лабиринтом, из которого был лишь один выход. Смерть.       Её хоронили в закрытом гробу, потому что на кровавое месиво, в которое она превратилась после падения с крыши пятнадцатиэтажного дома, невозможно было смотреть.       На похоронах Огрон стоял, не в силах выдавить из себя и звука, боясь взвыть на глазах у родных. Стоял и смотрел, как заколоченную деревянную коробку, в которой лежало то, что раньше носило имя «Дафна» и являлось его единственной дочерью, опускают в землю. Он слышал шёпот осеннего ветра, который доносил чьи-то слова, чей-то плач, чьи-то монотонные молитвы на упокой и перерождение. Этот гул сводит с ума и по сей день. От чёрного в глазах щипало и рябило, а от одного воспоминания об изуродованной дочери, лежавшей на противно блестящем металлическом столе в морге, в груди кололо.       Не в силах этого терпеть, маг ушёл, не решившись остаться на поминках. Они — те, кто остался — звали его, просили уйти с ними в ресторан. Но он их не слушал и не собирался.       Они не понимают. Не чувствуют, как тоска и вина сгрызают его.       Придя в квартиру Дафны, которая всегда была для него вторым домом, Огрон дал волю эмоциям. Он рыдал. Рыдал, как девчонка, судорожно всхлипывая, и пил виски из тайника, нещадно вливая его в себя из горла. Всё равно хозяйки этого самого тайника уже нет в живых. А любимой жены — тем более.       К нему стучалась мать, стучался отец, пытались открыть дверь квартиры братья, но маг не желал никого видеть. Он бы многое отдал, если бы вместе с ними были и девочки. И с радостью бы открыл им, впуская тепло в свой дом. Но их нет и нет.       Поняв, что это бесполезно, живые родственники ушли, оставляя Огрона в благодатно-невыносимом одиночестве.       И в полубреду он заснул в опустевшей спальне Даф, видя тревожно-сладостные сны. Он видел счастливые годы, проведённые с ними, видел, как Варя с Даф обнимают его, радуясь его возвращению, как они проводят время всей семьёй, наслаждаясь незапятнанной войной жизнью. Но приятные глазу картины сменялись ужасом, так же, как и белая полоса сменяется чёрной. Мерещился плен, пытки, смерть Варвары, безжизненные тела Генералов, мучения маленькой Даф и её суицид — то, что он предпочёл бы стереть из своей жизни.       И так всё время, проведённое в небытие. Калейдоскопом сменялось хорошее и плохое, жизнь и смерть, блаженство и мучения.       Несмотря на боль и горечь прошедшей войны, он был готов навечно остаться во сне — ведь только там он может увидеть жену и дочь живыми. Но воспалённый мозг то и дело подкидывал страшные образы их искалеченных тел, тянущих к нему руки и молящих о помощи. Они не упокоены. Они ждут его.       От ужасающих видений бывший предводитель магов Чёрного Круга проснулся в холодном поту на полу, свалившись с кровати дочери. Он пытался снова заснуть, но от адского похмелья голова трещала по швам. Со временем Огрон научился проваливаться в сон без сновидений в обнимку с бутылкой, но в ту ночь после похорон он слонялся по квартире до утра, предаваясь воспоминаниям и неутешительным мыслям.       Он хочет снова увидеть их, живых и здоровых, но реальность так жестока, а всё внутри болит и разрывается по сей день. Сейчас он-то привык к этому, но тогда это было невыносимо. Мужчине хотелось умереть, он всей своей искалеченной душой желал покоя. Даже хотел воткнуть кухонный нож себе в горло, чтобы прекратить эти мучения. Но не смог. А Дафна смогла. У неё хватило сил сделать шаг в пропасть. Оставалось только надеяться, что она не успела ничего почувствовать перед своей кончиной.       С тех пор Огрон и запил, добровольно встав на путь самоуничтожения. Уволился с работы, перебиваясь короткими заработками, которые сразу же спускал на крохи еды и выпивку, каждый день проводил время у могилы, посадив туда купленные у какой-то старушки розовые кусты (ведь именно дикими кармазинными розами пахла маленькая Даф), каждые выходные ходил в бар, спуская остатки наличных и напиваясь до беспамятства, чтобы поздно вечером обнаружить себя лежащим в грязи или пыли на крыльце, встать и на мягких ногах побрести домой.       И стал резать себя.       Доселе он не понимал, в чём прелесть самоистязания или, как сейчас говорит молодняк, «селфхарма». Он считал таких людей сумасшедшими, больными, которых надо лечить, — Дафна как раз была одной из них. Во время лечения он однажды застал её режущей себе руки и живот. Придя в ярость, порождённую страхом за её жизнь, маг отобрал нож и накричал на молодую женщину. Та разрыдалась, истекая кровью — к счастью, раны глубокими не были, и их нужно было только обработать и перевязать. Едва успокоив свою дочь, Огрон всё же смог добиться от неё объяснений.       — Знаешь, — сказала тогда она, — я поняла, что ненавижу себя настолько, что готова себя уродовать, чтобы никто и никогда ко мне не подошёл. Потому что я одним своим существованием обрекаю людей на страдания. И эти блядские флэшбэки, кошмары, вся эта подавленность… я пытаюсь заглушить всё это физической болью. Чтобы понять, что я всё ещё жива, что я всё ещё чувствую что-то помимо этой херни, что творится во мне…       Огрону просто пришло в голову попробовать заставить эту душевную боль утихнуть. Всякие абсенты, виски, ромы помогали в этом мало: да, бьёт по мозгам, оглушая и вводя в эйфорию. Но эта эйфория длится совсем недолго, а после её угасания боль бьёт ещё сильнее. И он провёл идеально заточенным лезвием ножа по ладони, оставляя внушительный кровоточащий порез.       — Поздравляю, Рон, — процедил он самому себе, глядя, как тёмно-алая кровь вытекала из раны и капала на пол, — ты ебанулся. Окончательно.       Спустя пару мгновений ещё одна глубокая царапина появилась на предплечье, а маг почувствовал, как жжение начало постепенно вытеснять ненавистную боль в груди. И в этот момент он понял свою покойную дочь, понял, что она чувствовала, когда проводила по себе лезвием. Он ощутил нечто иное вместо опостылевшей сосущей пустоты и болезненного одиночества. Это походило на мученическую эйфорию, когда физическая боль обволакивает раненую конечность и заставляет отвлечься от неутешительных мыслей.       Дракон, которого нет. Как же хорошо.       Но какая жалость, что ни тогда, ни сейчас не хватает смелости провести глубже, чтобы освободиться.       Видать, он настолько сильно опустился, что вся решимость распрощаться с жизнью и перерубить канат просто взяла и исчезла. Боль и бухло стали его отдушиной, не вечной, как смерть, но всё же приносящей хоть что-то хорошее, позволяющей ему чувствовать себя хоть мало-мальски живым. Резать себя и пить, пить, пить — это всё, что он может делать.       В опьянении Огрон видит их — тех, кого так любил и потерял, — видит приятные картины из прошлого, которое уже безвозвратно ушло, и будущего, которого нет. В болезненном жжении на руках он чувствует связь с ними, с их персональной болью невосполнимой утраты.       Он в кои-то веки понял, как это больно — переживать страшные картины войны, плена, бесчисленных смертей снова и снова, не имея возможности выйти из этого замкнутого круга, что сплошь из безнадёжного мрака. Но это понимание пришло к нему слишком поздно. А до остальных, продолжающих ломиться к нему и на что-то надеющихся, не доходит. И вряд ли дойдёт.       После того, как мать, узнав обо всём и увидев покрытые сетью рубцов руки сына, насильно отвела его к психиатру, выяснилось, что у Огрона проявилась та же болезнь, что и у его дочери. Посттравматическое стрессовое расстройство. Врач сказал, что время эффективного лечения упущено, и эта херня, сгубившая Дафну, стала хронической. Магу было откровенно плевать. Он давно мёртв внутри. Половина его умерла ещё восемнадцатого октября две тысячи триста двадцатого года, а вторая разбилась вместе с малышкой Даф.       Ему прописали какие-то успокоительные, названия которых хрен выговоришь, назначили терапии, которые нахрен никому не сдались. Дафне они не помогли, и та сбросилась, вычёркивая себя из мира. Так почему эти рекомендации должны были помочь ему?       Возможно, будь бы рядом тот, кто сможет заставить мужчину взять себя в руки и начать жить, всё было бы иначе.       Но кому интересно нянчиться с немолодым куском дерьма, который даже дочь не сберёг? Ответ очевиден, и от этого факта лицо мага каждый раз кривится в горькой усмешке.       Через две недели ему будет пятьдесят лет, а чувствует он себя на все двести. А то и триста. Он хочет отказаться от такого бессмертия и уйти к ним. Хочет всеми силами. Но руки дрожат и отказываются слушаться от такой мысли.       Огрон долгое время искал смысл, искал то, за что можно зацепиться, дабы не оскотиниться вовсе.       Работа, которой он лишился по собственной воле? Дракон, который нас покинул, чему может научить человек, который не спас собственного ребёнка и встал на путь саморазрушения, подрастающее поколение?       Религия? Уйти в монастырь, запирая себя в четырёх стенах, и замаливать грехи собственные и грехи Волшебного Измерения несуществующему хтоническому чудищу? Лучше сдохнуть в канаве.       Иногда бывший предводитель магов Чёрного Круга откровенно жалеет, что Андреа, который убил Варвару и извёл Дафну, мёртв. В обратном случае жизнь приобрела бы хоть какой-то резон. Месть. Постоянная охота на эту мразь поддерживала бы Огрона на плаву, не давая погрузиться в отчаяние. Тогда бы он чувствовал себя живым и не изводил себя алкоголем да мазохистскими замашками. Но что было бы, если бы столь желанная месть свершилась? Да всё так же. Потеряться, спиться и зарезаться. Возмездие не возвращает утраченное.       Ну сдох бы от рук мага Мордгиериг, и что с того? Они мертвы тоже. Остаётся только доживать последние тысячи дней в баре, и ныть, и пить, и кромсать себя остро заточенным ножом.       Замкнутый круг какой-то. Не свершилась месть — больно, свершилась бы — всё равно больно. И одиноко.       Стоя перед этой могилой, Огрон понимает, что сломался, сломался хорошо, громко, с роскошным хрустом. И сломался он не от пыток Андреа, а от портретов жены и дочери на надгробии.       Феникс, они же ни в чём не виноваты, почему именно они? Почему?       Тело еле слушается от выпитого, но мысли лишь слегка подёрнуты туманом. И это бесит. Он хочет, чёрт возьми, забыться, забыть обо всём хотя бы на пару мгновений, облегчить боль и удержать тепло в себе. Но не выходит — конечности дрожат, движения не скоординированы, язык заплетается, но приносящие немыслимую боль мысли всё ещё посещают его в своей отвратной полуясности. Дракон, как же он жалок.       Не таким его хотели видеть девочки. Они хотели видеть его счастливым. Дафна как-то раз ему говорила, что не осудит, если он женится снова и/или забудет о ней. Лучше уж так, чем постоянно цепляться за прошлое. Лучше разорвать эту нить.       Но Огрон не может. Вряд ли он свою новую жену любил бы сильнее, чем Варю; вряд ли он заботился бы о своих новых детях трепетнее, чем о маленькой Даф.       Они были прекрасными людьми, прекрасными женщинами. Из Дафны бы вышла любящая жена и замечательная мать, вот только она не дожила. А всякие мрази продолжают топтать эту землю и плодить новых. Вопиющая несправедливость!       Его девочки были слишком хороши для этого холодного и грешного мира. Они заслужили покой. Они достаточно настрадались. Но в то же время они заслуживали жизни, лучшей жизни. Но ответом на мольбы Дракону были лишь мучения. Жестокость попадающихся на их пути недолюдей. И мучительная смерть. Как же несправедливо!       Все знакомые пытаются кормить Огрона жалостью, помноженной на псевдосочувствие, и мужчину трясёт от накапливающейся внутри злобы. Нередко хочется кричать, вопить, орать, терзая голосовые связки, но сил хватает на хриплый злобный шёпот сквозь зубы:       — Вы ничего не понимаете!       Ещё эти феи Винкс, благодаря которым жители Волшебной Вселенной морально ослепли и перестали видеть цену победе в страшной войне: разрушения, боль, жертвы и миллионы оплаканных могил. Они внушили, что всё просто: стоит лишь во что-то эдакое поверить. Это для них, может быть, всё легко. А вот для обычных — нет. Только сей факт феи и их сквайры отказываются принимать во внимание.       Бывший предводитель магов Чёрного Круга как-то увиделся с Блум. Совершенно случайно: той зачем-то взбрело в голову свернуть к кладбищу во время прогулки. Сияющая королева Эраклиона и окутанное полумраком и дождливым холодом кладбище. Больше походило на злую иронию, нежели на случайность. Поначалу она даже не узнала в сутулой и мрачной фигуре, держащей очередную бутылку в руке, у двойной могилы Огрона. Всегда исполненная искренней (ли?) жалостью к страдающим, Блум едва слышно подошла к нему и положила руку на предплечье.       — Мне очень жаль, — её голос резанул по слуху, как ноготь по школьной доске, и мужчина с кислейшей миной развернулся. И жёстко отрезал:       — Убери от меня свои руки, фея!       Молодая женщина отпрянула с немало удивлённым видом, и маг тогда невольно увидел её сходство с Даф, которое исчезло тут же. Дафна была куда красивее и живее, чем эта «всесильная» фея, которая строит из себя невесть что. Красота бывшего врага — жирный противный глянец, от которого любого адекватного человека тошнит, а красота покойной дочери — распускающиеся дикие розы. Вся в мать была маленькая Даф.       Абигейл, конечно, никогда не была идеальной, но и не скрывала этого за лживым сочувствием, лживыми улыбками и прочими атрибутами «знаменитостей», одними из которых и были эти самые Винкс. Дочь была буйной, вспыльчивой, одержимой внутренними демонами и ненавистью к себе, но настоящей. В отличие от той особы, что стояла перед ним.       — Тебе так хочется кого-то пожалеть, Блум, вновь почувствовать себя святой? — злобно прохрипел Огрон, болезненно щурясь — в глазах резь. — Тогда тебе в другую сторону, — и демонстративно сделал глубокий глоток из бутылки, с нескрываемым удовольствием глядя, как вытягивается ещё больше от шока лицо бывшего врага. Да, он стал отвратителен и жалок, но её это волновать не должно. Лучше бы за своим мужем следила.       Блум, тихо шурша юбкой, ушла, ничего не ответив на дерзкий выпад тёмного мага. А тот продолжил погружаться в горе.       Они ничего не знают о настоящей войне. И ничего не узнают. Эти фейки, мнящие себя великими звёздами, они просто клоуны, швыряющиеся светящимися шариками. Им хорошо, они не замечают всего этого мрака, чёртовы идеалисты. Из них заслуживает сочувствия разве что Лейла, которая почувствовала боль утраты на своей шкуре. Да и покойная Муза, которая всё же ушла из этого цирка, столкнувшись с предательством, что открыло ей глаза. Только они. И всё. Но Огрона уже ничего не интересует. Лишь способы уйти от этой боли, скрыться ото всех, воссоединиться с ними.       На самоубийство не хватит никаких душевных сил — настолько он жалок.       Эвтаназия — для неизлечимо больных, чьи годы уже сочтены. Рак на запущенных стадиях, СПИД, неизвестные никому болезни, не поддающиеся лечению. Огрону с таким образом жизни грозят панкреатит, язва желудка, цирроз печени и прочие болячки. Да, в этом бесчисленном перечне есть тяжёлые заболевания сердца и прочих жизненно важных органов, но кто, кто будет тратить деньги и яд на опустившегося человека, потерявшего всё хорошее, что у него было? Дракон, да всем плевать!       Хоть в долги влезай ко всяким крупным мафиози. Пусть хоть обезумевшие бандиты придут и застрелят его, обеспечивая конец. Бесславный для военного, для Героя Магикса (как же тошнит от этих наград), да, но лучше уж так. Одним ничтожеством станет меньше.       Убиенных и изведённых ведь щадят и балуют скорбью да небесами.       Когда небо окрасилось в сине-чёрный, а кладбище постепенно опустело, мужчина побрёл домой, где его никто не ждёт.       Завтра будет то же самое. Боль, бухло, могила на двоих, лезвие. Боль, бухло, могила на двоих, лезвие. Круг замкнулся с тихим щелчком. Выхода из этого страшного цикла не видно. Но Огрон его и не ищет. Нет смысла. И нет сил.       Остаётся лишь терпеть, ждать блаженного конца и резать себя.