Нет дыма без огня

Полковник Жилин идёт по улице прочь от участка, а чуть выше луна нехотя плетётся вслед. Хорошая ночь, вольготная. Маленький безымянный городишко – Недокатамарановск – уже спит, пока уставший блюститель порядка медленно вышагивает домой. Жилин ненавидит засиживаться в отделении допоздна, однако лишь до того момента, как выходит на воздух и набирает его полную грудь, понимая, что поймал одну из тех самых ночей – тихих, таинственных. Он не знает, какая жила в нём вызывает подобные поэтические настроения, но ничуть не боится их и полностью принимает, даже подумывая вправду начать рифмовать. – Только о чём ты писать будешь, идиотина, – бормочет полковник со странным смехом, так веселящим коллег, – о том, сколько рапортов испортил за день своим косым почерком? Жилин вообще довольно часто говорит сам с собой, но, пожалуй, лучше никому об этом не знать, а то ещё сочтут профнепригодным, ну, этим самым, психическим, и уволят. Хотя порой это кажется избавлением. До родной, всем сердцем любимой хрущёвки остаётся полпути, Жилин валится с ног, вот бы сейчас уже скинуть китель, переодеться и рухнуть на чистое, этим утром сменённое постельное бельё, провалиться в сон без сновидений… …но полковнику предстаёт перед глазами некая картина, и он немедленно чувствует поэтические и биологические позывы. Картина состоит из старенькой, обшарпанной лавки под склонившим тяжёлые ветви дубом. Рядом гордо горит фонарь, свет от которого образует идеальный круг среди тьмущей тьмы, ведь остальные лампочки какой-то мародёр продолжает выкручивать. Жилин не знает, кто вообще способен залезать на фонари, оставаясь незамеченным, и нагло присваивать советскую собственность, но он обязательно выяснит после. Может быть, он догадывается кто. «Присяду, покурю… нормальных сигарет у меня из-за того поганца не осталось, конечно, зато красиво, эдак поэтично. Ночь. Улица. Фонарь. Милиционер. Авось и вдохновение придёт, эх-хэ», – проносится у Жилина в голове. А может, он снова мыслит вслух: грань почти стёрлась. Подойдя к инсталляции, полковник обнаруживает, что скамейка с одной стороны заляпана чем-то очень странным. Вторая тоже не вызывает доверия. Однако он уже так настроился, что, недолго думая и повертев в руках портфель, кладёт его на лавку и усаживается сверху. Так ему и надо. Жилин вытягивает из нагрудного кармана помятую пачку с нарисованной птичкой, встряхивает, зубами выуживает сигарету, прикуривает последней спичкой из коробка. Повезло. Закидывает ногу на ногу, руку с дымящимися пальцами отводит в сторону. Ну, что за жизнь! Тут слева, куда и направлялся изначально полковник, раздаётся то ли уханье совы, то ли крик чайки. Что-то металлическое скрежещет по изрытому ямами тротуару. Жилин настораживается, инстинктивно привстаёт: с «Рукавами» всё улажено строго по плану на той неделе, но вдруг... – Если долго, кгхы, долго, долго… если долго по дорожке… по тр-р-ропинке… – рычит незваный гость, чьё лицо наконец становится различимым при свете фонаря. Фигура, опершись на что-то под мышкой, резко останавливается, идентифицирует Жилина и расцветает бешеной, бешеной улыбкой: – … -а-а-а, тут, блядь, па-алковники во-от такой вышины! Жилин морщит лоб, садится обратно и, прикрыв глаза, сжимает пальцами переносицу, ощущая бесконечный стыд: Катамаранов продолжает горланить на весь сквер про обезьян, кашалотов и гигантских майоров. – Игорь, господи, угомонись-ка, пожалуйста, – не выдерживает он. Забытая сигарета обратилась пеплом уже наполовину. – И не матерись, уши вянут. А то приму за нарушение общественного порядка. – Я уж и запамятовал, па-алковник, какие мы нежные, – щерясь отвечает Игорь, постукивая по земле продолговатым предметом. – Я пр-рисоединюсь? Жилин тяжело вздыхает. Ни о каком вдохновении на написание поэзии и речи быть больше не может: как бы не пришлось сочинять некролог. – Ну как же, ладно, голубчик, присаживайся, поговорим. – Он вспоминает о том, что закурил, чертыхается, стряхивает пепел, а с ним и половину сигареты, затягивается и на автомате выдыхает дым прямо в Катамаранова, который, получив одобрение, мгновенно оказывается у скамейки. – Ох, извиняй, дорогой. Тебе не нравится, я помню. И аккуратно, тут лавочку чем-то загад… Игорь пропускает всё мимо ушей и резко приземляет зад прямо туда, куда не надо, поставив рядом ржавую арматурину – полковник наконец смог разглядеть, что это. Он делает ещё затяжку, теперь осторожно выдыхая в сторону, и глядит на луну, которая, кажется, знает намного больше его. Жилин ждёт продолжения речи, чего-то, на что он сможет погрозить пальцем и сказать, что отправит за решётку, ведь этот фарс – одна из немногих радостей в его жизни. Однако Игорь отчего-то молчит, зато – полковник ощущает каждой клеточкой тела – напряжённо его разглядывает, как пару дней назад в отделении. И Жилину опять, опять не по себе. Он, прочистив горло, спрашивает, чтобы разрядить обстановку: – Ну, Игорёк, как твоё ничего? Каску, я гляжу, так и не наш… – Жилин, слыхай, вот ты вроде мент, да? Перебитый полковник удивлённо моргает несколько раз. В руке уже чуть не бычок, даже дыма почти не осталось. – Э-э, голубчик, я милиционер! И гляди ещё кому так не скажи, а то быстренько осадят – глазом не моргнёшь. Доброта моя!.. – Добр-рота-то доброта, – громко шмыгнув носом, соглашается Игорь. – Только мозгов у тебя нет, ментур-рик. Твоя порода должна приказы сверху исполнять, не? А я тебе говорил эту дрянь в рот не брать больше. Жилин настолько опешил, что издаёт что-то среднее между смешком и девчачьим визгом, качает головой так, что фуражка на голове съезжает – пусть и самую малость. – Игорь, а давно ли я, так сказать, под твоей юрисдикцией? Давно имеешь право мне приказывать? – смеётся полковник, а у самого от собственных слов вкупе с непрестанным взглядом Катамаранова внутри что-то ноет. – Кх-хе-хе, давно, па-алковничек, я думаю, давно… ну-ка подай сюда! Игорь ловко, по-змеиному выхватывает у Жилина из руки тлеющую сигарету, уничтожает её одним вдохом, выплёвывает чёрные клубы полковнику в глаза и тушит, не издав ни звука, окурок о своё колено, зияющее сквозь бессменную дыру в потёртых спортивных штанах. И улыбается, ждёт, шельмец такой, реакции. Жилин ошарашенно переводит взгляд с немедленно образовавшейся отметины на Игоревой ноге на отброшенный щелчком пальцев бычок на тротуаре, и наоборот, и ещё раз наоборот. Снимает фуражку и траурно прижимает к груди – точно так же, как пару недель назад, когда сообщал Авдотье Петровне о знакомстве её кота с бетономешалкой. – Голубчик, ты… ты больной совсем, да? – И отвечает сам же: – Совсем. Оскал у Игоря такой, что полковник не понимает: то ли в кошмарах увидит, то ли в самых счастливых снах. Катамаранов придвигается ближе и обнимает полковника за плечи, собственнически притягивая к себе. Случайно задетая арматура с глухим звоном падает на тротуар. Жилину очень страшно и очень, очень хорошо. – Вот так вот, товарисчщ милицейский, ты мне больно делаешь, понимаешь? Пр-рижигаешь. У меня и так жизнь хуёвая, ну, будь ч-челновеком, послушай старого алкаша, м? У товарисчща нет подходящих слов во второй раз в жизни, и опять из-за Катамаранова. Дурдом. Даже сил отчитать его за мат не находится: в голове белый шум. Поэтому Жилин, подчиняясь некоему инстинкту, хочет обнять Игоря в ответ – вспоминая, как они точно так же сидели на школьном дворе, – но ладонь в итоге оказывается у него в растрёпанных волосах. Жилин понятия не имеет, что делает, но ласково проводит по ним пальцами, и Игорь довольно прикрывает глаза, будто толстый рыжий котяра. Все эти шутки, весь этот постоянный пьяный – а может, трезвый? – бред; сейчас Жилин чувствует за ними что-то огромное, ужасное и бесконечное, от которого ему хочется Игоря спасти. Недаром же он полковник милиции, верно? Слуга и защитник народа, как пишут на висящих на каждом шагу плакатах. – Слушай, Игорёк, ты это самое, чего тут один бродишь, авось ещё чего-нибудь свалится на голову, а ты, голубчик, без каски, непорядок это. Хочешь, ко мне зайдёшь, я тебе чаю сделаю, что ли… коньячка подолью. Катамаранов без секунды промедления отлипает от Жилина, подмигивает, поднимает с земли арматуру и уверенным шагом, почти нагло направляется в сторону дома полковника. На штанах сзади теперь внушительное пятно, и полковник улыбается, надевая обратно фуражку и поднимая с лавки портфель. Сумасшедшая ночь. Стихов пиши – не напишешься вдоволь. – Ты особо-то не беги, дорогой! – Тот и не собирается прислушиваться. – У меня ещё к тебе вопросы легального характера, так сказать, про кражу «Мальборо» и лампочек из фонарей тут. Социалистическая собственность, между прочим! Игорь Катамаранов карикатурно ускоряет шаг, и до слуха полковника доносится смазанное: – Догони, мент, догони!