Нет дыма без огня

А изменился городишко за этот месяц, думает Игорь Катамаранов, подходя к участковому отделению. В одной руке у него букетик небрежно сорванных полевых цветов, в другой – помятая, замасленная бумажная коробка с пирожными. К тет-а-тету подготовился. Он долго обсуждал с собой, Игорем и Катамарановым, как извиниться за долгое отсутствие… если Жилин вообще это заметил. Сомневался: может, ничего не приносить, глупо всё это, они женатая пара, что ли, да и букет – это придурь какая-то. Но решил задобрить. Куда уж без взятки – а то возьмёт и впарит пятнашечку. Такой он может быть серьёзный, полковник. Для кого угодно город всё тот же – это Игорю он кажется иным, тусклым, будто из него всю жизнь высосали. Он всегда, сколько себя помнит, слишком чутко воспринимал окружение – вихрем цветов, запахов, образов. Не просто глазами – всем нутром глядел. И сейчас на его сетчатке безымянный городок – мёртвая чёрно-белая яма. Что-то не так. Однако Игорь настолько волнуется, что ни капли не обращает внимания, механически двигая ногами. Всего трясёт, только лишь волосы под каской набекрень ещё дыбом не встали. Во внутреннем кармане телогрейки – бутылка. Заначка. Можно тяпнуть раз, два – и не будет паники. Однако Игорь не станет, ведь полковнику не нравится, когда он принимает на грудь. Чувствует за километр, если Катамаранов хоть чуть соблазнился. А со скипидаром разговор короткий – глотка достаточно, чтобы пуститься в пляс, выиграть все конкурсы мира. Такой он может быть чуткий, па-алковник. Катамаранов в очередной раз перебирает в памяти все ипостаси Жилина и блаженно, прикрыв глаза, улыбается. Повезло. Он знает каждую наизусть, но уверен, что какие-то жилины от него ещё прячутся – ненадолго. Повезти – повезло, но теперь Игорь проштрафился жутко… может, полковник его видеть не захочет совсем. Посему Игорь решился: нужно быть упорным, настойчивым, как мама учила тысячу лет назад. А что такое упорство? Цветы – в руки, пирожное – в рот, и скажет: так и так, товарищ милицейский, мы всю жизнь вместе проведём, уж не обессудь, возражений я не принимаю. А что Жилин ответит?.. Этого Катамаранов не придумал: слишком сложно. Главное – начать, а там уж как – если – пойдет. За раздумьями он, не заметив, добирается до отделения и тянет дверь на себя за холодную, липкую ручку. В здании душно, как в болоте, тихо – словно в морге. Кому, как не Игорю, в растерянности поправляющему каску, знать. Он решает, что дело в трезвости, ведь раньше он сюда кроме как навеселе не заявлялся. Поднимается по лестнице: каждый шаг гулом отдаётся в ушах, идти тяжело, цветы тянут вниз, а пирожные будто обратились валунами. На этаже Катамаранов не слышит обыденного бормотанья телевизора из-за закрытой двери кабинета. Не витает в воздухе ненавистная табачная отдушина от вьетнамской «Птички». Он боится заходить внутрь и обращается к одинокой, почти пугающей фигуре далее по коридору: – Настасья Акр-риловна, а товарисч полковник здесь? Настасья Акриловна, крякнув, разгибает спину, макает швабру в ведро и оборачивается. Глаза её и рот вытягиваются в идеальные «О», она прикладывает ладонь к внушительной груди и идёт к нему, зачем-то волоча швабру по полу. На нём остаётся блестящий мокрый след, и Игорь совсем ничего не понимает. От голого колена разбегаются мурашки по всему телу. – Ой, касатик, Игорёк, ты чего ж ты это… где же ты был? – низким, слегка дрожащим голосом отвечает трижды героиня социалистического труда. – Нет его больше. – К… кого нет? – Да Жилина, ты опять упился отравы своей, касатик? Про него ж спросил, да и он тут один всегда был. – Она в подтверждение словам широко взмахивает шваброй, даже задев коробку с пирожными. Катамаранов громко шмыгает носом. Цветы вянут настолько стремительно, что он чувствует это ладонью. – П-нятненько. А когда будет он? – Точно кто-то по каске шандарахнул милка… говорю ж – больше нет. Помер он, погиб то есть. Поехал на вызов, мол, какие-то четыре девки буянят, они его из пулемёта-то – раз-раз-раз, – рассказывает четырежды героиня труда, картинно изображая расстрел шваброй. Но тут же одёргивает себя: – Ты, касатик, прости, я так супротив горя борюся… выплакала слёз три ведра, хоть ими полы и мой. Схоронили только вчера, да никто не пришёл, только я была да какой-то мужичок в очках и шапочке. Кто ж мне сумки-то донесёт теперь, кто ж кота снимет с де… Игорь смотрит на Настасью Акриловну, вскинув брови, – а видит мёртвого, изрешечённого полковника Жилина С.О. Из каждой дыры на теле брызжет чёрная кипящая кровь. Игорь смотрит сквозь неё, протягивает вперёд дары и говорит: – Понятно. Спасибо. Вы женщина хор-рошая, не грустите, возьмите. Вам принёс. – Лукавишь ты, Игорь, ох лукавишь… но возьму. Вспоминать его буду глядя. – Именитая уборщица, чтобы хватило рук, отбрасывает швабру в сторону, отвлекается, а когда поднимает взгляд – Игоря Катамаранова и след простыл. Пока она чертит в воздухе крестное знамение и возвращается к делу, он уже в лесу: с тяжёлым сердцем и бледной дорожкой от единственной слезы на чумазом лице ныряет в трясину, чтобы оказаться совсем в другом месте. Чтобы попытаться исправить.